В это мгновенье, прямо на фразе «Сегодня нет», на кухне включился свет. У нас в той давней квартире по улице Челюскинцев такой звонок специфический был, что, когда давали электричество, он тоже оживал и начинал играть мелодию. Впечатление – словно кто-то пришёл и позвонил, чтобы пустили. Я аж вскрикнула от неожиданности.

Динку звонок тоже равнодушной не оставил. Дело в том, что собака наша с младых лет была невероятно музыкальной. Она любую мелодию воспринимала как приглашение к пению – скулежу, если выражаться точно. Звонок играл, Динка подскуливала, на столе стояли три тарелки, одна из которых предназначалась для кого-то невидимого. Того, кто совершенно точно в тот миг находился за нашей дверью в обшарпанном подъезде и ждал, когда же ему двери отворят.

Папка выключил коногонку и отнёс её в коридор на обычное место, рядом с жёлтым телефонным аппаратом. На его корпусе был наш тогдашний номер написан – 92–10–94. Сколько лет уж прошло, а я помню его. Да и разве можно такое забыть? Иногда думаю: а что, если позвонить по нему, вдруг папка трубку снимет и что-то такое скажет, чего раньше никогда мне не говорил?

Та наша квартирка на Челюскинцев была райским местом, только тогда я этого не понимала. Спустя тридцать лет пришло осознание. И сейчас папка тоже в раю. Может, номер рая остался прежним? Чушь, конечно, но хочется верить…

Ужинали молча под тарахтящий телевизор. Я всю порцию съела, только невкусный огурец проигнорировала. Папка свою еду едва поковырял. Третья тарелка осталась стоять нетронутой. А в местных новостях сюжет показали о том, что на папкиной шахте метан взорвался, но никто не пострадал, всех горняков подняли на поверхность живёхонькими. И корреспондентша на фоне проходной в белой каске и красном пальто – Анна Карецкая.

Почему запомнила? Так созвучно Карениной же. Вот она те слова и сказала: «Никто не пострадал».

– Это самые главные слова в мире, – буркнул себе под нос папка.

– Чё?

– Глухих повезли. Никто не пострадал – самые главные слова!

– Как «почти не считается»? – зачем-то ляпнула я.

– Ну да, что-то вроде того, – ответил папка.

В ночь на первое декабря того же года снег выпал. Первый ласковый хрупкий снежок. Выпал, а к обеду растаял, как и не бывало. Первый снег в нашем южном краю – что-то вроде Dolania Americana. Взрослые самцы этого вида подёнок живут не более часа, а самки и того меньше – около пяти минут. Делятся ли снежинки на мальчиков и девочек? Подобно тому как рукотворные снежные фигуры о трёх шарах бывают в зависимости от настроения маленьких скульпторов снеговиками или снеговичками, то есть снежными бабами.

Под утро сон был. Мóторошный[5] и чёткий, словно и не сон, а сильно замедленный фильм из старых. Не чёрно-белый, но близкий к тому. За выпадом нескольких ключевых фрагментов. Бригада шахтёров шла по двору современной шахты (типа Засядько или Калинина). Лица светлые – не лица, а лики, спецовки чистенькие, на головах каски красные. Шли не шли, а летели. Шаги огроменные делали, руками размахивали. И тишина: ни окрика, ни стона, ни шепоточка.

В спящем мозгу пульсирующая мысль из яви: «Ave, Caesar, morituri te salutant!»[6] До чего же красиво, любоваться бы и любоваться, как идут, но непременно увидать и как возвращаются. Тост у шахтёров есть один специфический и наиважнейший, всегда его на застольях произносят: «Чтобы количество спусков было равно количеству подъёмов».

Главный из бригады (по повадкам поняла да по чертам, словно из камня высеченным) подошёл ко мне, дунул в лицо сигаретным дыханьем и спокойно сказал: «Погибли мы. Все, кого вишь. А ты, девка, Хрысте моей по-бабьи передай, чтобы глупостей не делала. Пусть замуж выйдет. Девчат нарожает. Пацанов не надо».

Я в том сне себя со стороны видела – худючая, продрогшая, в красном праздничном платье, юбка у платья пышная, но недлинная. Из-под платья коленочки острые торчали, ножки иксиком. Губы синюшные, глаза на пол-лица.

– Хорошо, передам… – проблеяла в ответ и резко проснулась. Сердце выпрыгивало, стучало от макушки до пяток в каждой клеточке. В квартире тишина, даже часов не слышно. И вдруг из кухни звук – чайник засвистел. По-домашнему так засвистел, по-родному. Отлегло. Полегчало сразу. На кухне папка завтрак мастерил, на работу собирался.

Притопала на кухню в пижаме, нечёсаная, обалдевшая от фильмосна, а папка уже яишницу доедал, чаёк сёрбал. Динка у его ног лежала, штанину папкиных домашних брюк посасывала. Она так всегда делала, когда папка за кухонным столом сидел. Ляжет на пол, кусок штанины в пасть возьмёт и смóкчет[7], порыкивая от счастья привалившего.

– Папа, мне сон приснился, кажется, страшный, но до конца не поняла пока.

– Расскажи.

И рассказала! До мельчайших подробностей, до завитушек. Папка лоб нахмурил, затылок почесал и выдал в сердцах: «Не надо тебе у меня про Шубина выспрашивать, уже вон какие сны видишь не из наших мест!»

– Пап, так а чего не из наших-то, когда из наших?! Шахта, горняки, каски, спецовки, коногонки – всё наше.

– Это к тебе Игнат во сне приходил. Его уже больше века как нет, погиб страшной смертью. И невеста его за ним ушла, надела белое платье и в шахту кинулась, как в омут с головою. Христиной её звали. Или Христей, или Хрыстей, если по-игнатовски.

Было то ещё при батюшке-царе, матушке-царице. В степях наших донбасских только-только появились первые копанки. Сейчас шахты глубокие, десятитысячные (это по количеству работников), а тогда уголёк близко к поверхности подходил, не надо было на сотни метров вниз спускаться. Народу на тех первых шахтах работало хоть и множество, но не великое. Чёрное злато обушками в ту пору рубили, лопатой грузили на вагонетку, которую человек на четвереньках за собою тащил к штреку. Четверенил, стало быть. Вот такой настоящий шахтёрский глагол. По штреку к шурфу вагонетки доставляли кони, а потом уголь на-гора поднимали бадьями.

Кто хотя бы единожды под землю спускался, тот знает, каково там, в подземном царстве-государстве. Не тревожно, а именно что жутко. Бесконечные чёрные галереи, в которых трудятся чёрноликие люди. Звуки приглушённые, голоса звучат не так, как на поверхности земли, словно бы вся звонкость из них пропадает. Под ногами сыро, воздух влажный, душный, полной грудью такой ещё попробуй вдыхни.

Работал на шахте в ту пору красавец-парень Игнат Шубин, а хозяином шахты немец был – скупердяй страшный. И была у немца того красавица-доченька шестнадцатилетняя. Кожа чистая, волосы русые, бровки не бесцветные, как у всех немок, а словно кисточкой подрисованные. Из дому девица не выходила, всё у окошка сидела, то вышивала, то в книгу глазоньки бирюзовые опускала, а порою и на улицу робко поглядывала. И чего только этот немец её привёз в наши места промышленные да гиблые? На погибель привёз, как потом выяснилось.

Как встретились Игнат и его Христина, одному Богу известно, но как-то свиделись и влюбились. Любовь с ними случилась с первого обмена взглядами, как газ шахтный вспыхнула, закрутила. Папаша-немец не сразу сообразил, куда его всегда послушная самая младшая доченька бегает за полночь. Сам-то он режим для сохранения здоровья соблюдал. В десять вечера ложился, в пять уже на ногах был. Ordnung[8], и всё тут. Немец, одно слово. Кто с немцами даже в новейшие времена дело имеет, подтвердит мои слова, больно порядок этот народ любит, сильней, чем мамку Германию и трели нахтигалей[9], будь они неладны.

Открылось всё по дурости. Решил Игнат подарок своей любимой сделать, а денег-то особо не водилось, да и не у кого было Geschenk[10] хороший заказать. Очень Игнату хотелось что-то такое Христине подарить, чтобы она всю жизнь могла это носить. Колечко ли, серёжки ли для ушек аккуратных. И придумал парень! Нашёл умельца, который смастерил ему на заказ пару диковинных серёжек. Метал серебристый, а там, где в серьгах обычно камушки сверкучие, – уголёк. Самолично отыскал Игнат те два уголёчка для украшения. Долго перебирал, выбрал самые сияющие, чтобы как небо в июле – всё звёздочками далёкими усеянное.