— А что насчёт второй половины? Кто остался верен договору?

— Все, кто ехал в Парагвай вместе с мистером Майроном. Его люди. И ещё некоторая часть мастеров. Они решили добираться в Парагвай по суше. Его Величество Педру, видимо, в качестве извинений за такой грабёж, разрешил Парагваю свободный транзит через территорию империи до города Куритиба и порта Паранагуа. Так что, по словам сеньора Лопеса, в этот город скоро должны будут пойти караваны с парагвайским чаем. Вот в обратный рейс они и заберут грузы мистера Майрона и его самого с людьми.

Солано немного выдохнул. Хотя бы главная часть проекта имела шанс на благополучное завершение. Но радоваться раньше времени не стоило. Путь от океана до Парагвая был долгим и тяжёлым. Он мог закончиться очень печально.

— Я так понимаю, вы вернулись на «Улиссе»?

— Да, — кивнул Штюбе. — Бриг был в фрахте до Консепсьон-дель-Уругвай, но мистер Майрон мне его уступил, ибо задержка в Рио предполагалась длительной, а до Паранагуа можно добраться местными судами и значительно дешевле. Так что «Улисс» принял кофе сколько мог, и я отправился домой.

— И сколько он смог?

— Увы. Только треть всех мешков. Триста тонн так и остались в Рио. Господин посол обещал отправить их при первой же возможности. Документы на этот груз и письменные гарантии у меня с собой.

Солано кивнул. Бриг действительно был быстрым, но не слишком грузоподъёмным.

«Как раз то, что нужно для путешествия в Перу, — подумал Солано. — Надо будет с судовладельцем на этот счёт переговорить».

Среди писем, которыми был набит саквояж Штюбе, нашлось ещё два письма в адрес Солано. Одно было очень лаконичным, от Койта, в котором тот сообщал, что имел беседу с самим императором. Макет показан, и к проекту дороги отношение очень положительное. Инженер, который приехал вместе с Койтом, уже приступил к оценке трассы и объёма работ. Вопрос финансирования и концессии пока не обсуждался.

Второе, зашифрованное письмо было от Карлоса Лопеса. Хоть написано оно было ещё до дезертирства Уругвая с поля боя, но прогнозы на удержание Энтре-Риос у Карлоса уже тогда были весьма пессимистичными. Тем не менее за безопасность Парагвая отец просил не беспокоиться. Крепость Умаита была готова к бою и непрерывно продолжала совершенствоваться. Как всегда не хватало оружия и боеприпасов, но это было перманентное состояние.

С сентября должен был начать работу университет. И с формированием педагогического коллектива отчасти помогла война. Многие образованные, но не воинственные сеньоры из Энтре-Риос вынуждены были бежать в Парагвай, и часть из них заняла вакансии.

Карлос упомянул и об итогах общенационального тестирования школьников по методичкам Солано. Первый набор в университет будет среди лидеров тестирования без единого постороннего. Этот вопрос Лопес контролирует сам.

Особо привлёк внимание Солано абзац, в котором сообщалось о письме из Ватикана и том, что в июне Базилио Лопес отправился в Рим за саном епископа.

«Хм… — подумал Солано. — В реальной истории его рукоположили в Бразилии. И гораздо позже. С чего это вдруг такая спешка и такой почёт? Это жжж неспроста».

Но мысли о церковных интригах ненадолго заняли ум попаданца. Проблема нетипичной агрессивности Росаса тревожила его куда больше. В реальной истории Парагвай вёл себя нейтрально. Если и помогал инсургентам, то делал это тайно. Война же в аргентинском междуречье тянулась годами, никогда не перерастая в тотальную. Сейчас же, после вмешательства Асунсьона, сепаратисты дошли до провозглашения республики Энтре-Риос на плебисците. И следовательно зашли намного дальше, чем в реальной истории.

Видимо, это и стало спусковым моментом для ужесточения политики со стороны Росаса. Какой консенсус он нашёл среди региональных элит других провинций, можно будет выяснить потом, но, судя по всему, удара в спину он не опасался и действовал куда решительнее и хитрее.

Солано не знал, были ли в Уругвае в реальной истории попытки переворота. Про неудавшиеся заговоры редко пишут. Но в этой реальности переворот состоялся, и итоги его разом перевернули все расклады в регионе.

«Понятно, почему Бразилия тут же выдала беспрецедентное разрешение на транзит грузов. Падение Парагвая будет для империи утратой последнего союзника, — подумал Солано. — Но что же делать с Росасом?»

Именно с Росасом, ибо он фактически был политическим стержнем Аргентины. Единство страны держалось на его личных договорённостях с провинциальными каудильо и контроле над Буэнос-Айресом. Публично он без устали твердил о федерализме, проклинал «унитариев», клялся в верности автономиям, но на деле выковал не союз равных, а единый организм — с одним центром, законом и волей. И в этом главная историческая ирония: после него страна так и не вернулась к лоскутной независимости. Она осталась унитарной. То есть именно такой, какой её и хотели видеть его извечные враги.

Да, он был жесток. Да, его «масорка» не знала пощады. Да, он правил страхом. Но для своего времени он был адекватен. Аргентина двадцатых–тридцатых годов просто не подчинилась бы прекраснодушному миротворцу. Собрать Аргентину воедино мог только самый безжалостный из всех пауков в этой банке.

«Авторитетный вождь во главе Аргентины — это непреходящая угроза для Парагвая, — размышлял Солано. — Выдернуть этот стержень из конструкции — и Аргентинская конфедерация тут же начнёт разваливаться. А с отдельными провинциями договориться будет уже легче. Следовательно, надо плыть в Буэнос-Айрес и устранять фигуру с поля».

Однако не так-то просто это сделать.

Обратной стороной политики Росаса, её побочным эффектом, стала паранойя. Тысячи людей мечтали о его смерти. А десятки из них готовы были воплотить эту мечту даже ценой своей жизни. Атмосфера непрерывной угрозы стала одной из характерных черт его режима. Потому-то вокруг Росаса очень рано возникла и постоянно развивалась сложная система надзора и охраны.

Центр управления государством фактически переместился в его личное поместье в Палермо, пригороде Буэнос-Айреса, которое охранялось как крепость. Любые его перемещения вне поместья всегда были масштабной операцией для его службы охраны. Сотни людей проверяли дороги, обочины и дома вдоль пути следования диктатора. Путь расчищали на всём протяжении, и кареты неслись с максимальной скоростью. Лично с Росасом общался крайне узкий круг лиц, и новому человеку попасть в окружение диктатора было практически невозможно.

И так десятилетиями.

Поэтому единственным надёжным средством для решения проблемы была пуля снайпера. Надо было только решить две задачи — найти возможность для уверенного выстрела и остаться после этого живым. Так что в рождественские праздники Солано погрузился с фоновыми мыслями о грубом нарушении шестой заповеди.

Басилио Лопес Инсфран стоял у правой стороны хора, ближе к колоннам трансепта в Соборе Святого Петра. На пальце поблескивал новый аметистовый епископский перстень; непривычно тяжёлый наперсный крест покоился поверх фиолетовой моццетты.

Новогодняя месса — Торжество Пресвятой Богородицы — уже подходила к освящению Даров, когда он впервые ощутил не восторг, не религиозный трепет, а острое чувство собственного ничтожества. Огромный храм, озарённый сотнями свечей, подавлял своим величием: кардиналы в тяжёлых золотых облачениях казались его частью — столь же древней и естественной, как мраморные колонны. А под куполом, исчезающим во тьме, звучал ровный латинский хор.

Он вдруг ясно понял, насколько далёк был его прежний мир. Парагвай, его маленькие церкви, провинциальные распри, разговоры о «своём пути» — всё это здесь выглядело почти смешным. Рим указал ему на его истинное место — такое же, как у каждого человека внутри собора: от старого понтифика до последнего прислужника. Все были частью порядка, переживавшего государства и династии.