Вечер тем временем медленно перетекал в ночь. Леонида все не было и не было. Мы несколько раз посылали людей к стенам, уточнить сводку и Эмиля и Ивана, но все было глухо.

Я попросился отлучиться в туалет, потому что мне нужно было сделать одну вещь и не вызвать при этом подозрений. На улице опять заморосил дождь, поэтому я прильнул к козырьку, закрыл глаза, вдохнул ночной прохлады и погрузился в управление своим фантомом.

— Где Егор? — Тотчас сориентировавшись, я обнаружил свою копию в главном холле, сидящим за столом на ужине.

— Я здесь! — Поднял руку парень, а другой тем временем удерживал запеченную ножку Кориту.

— На два слова.

— Марк, все нормально? — Сидящая рядом со мной Катя заметила резкое изменение в моем состоянии. Я взял за руку и ее, и тоже вытащил из-за стола, извинившись перед большим количеством присутствующих. Минутой позже мы были на улице, в сенях ратуши.

— Катя, ты еще не поняла? — Посмотрел я сначала на нее, растерянную и ничего не понимающую.

— Поняла что?

— Я не настоящий. Мой оригинал сейчас находится там, на базе, на западе. Неужели не поняла? — Меня тревожила такая халатность.

— Охренеть. — Вымолвила сначала она, и вторил ей и парнишка-прорицатель. — Нет, ты выглядел совершенно нормальным. Только на вопросы о переговорах не отвечал.

— Потому что я прямо сейчас на них присутствую. Короче, здесь копия. Нет, — я приложил палец к ее губам, когда она раскрыла рот, чтобы что-то сказать, — объясню потом. Егор, — перевел я взгляд на парня, — ты же помнишь, как выглядел тот тип в маске? Когда мы шли Катю спасать.

— Да, хорошо помню. — Кивнул он.

— Используй на нем поиск существа. — Сердце заколотилось в груди быстрее.

Щелк. Щелк-щелк. Крышка часов открывалась и закрывалась, и это было тем единственным напоминанием, откуда он, кто он. Кем он был, прежде, чем оказался в этом аду. Но не кем стал — часы совсем его не охарактеризовывали. Дурацкая, еще не отмершая за ненадобностью часть его самоидентификации.

Своей вотчиной он выбрал самый край макрокластера, так близко к возвышающейся стене барьера, как только смог. Искал угол, чтобы забиться и забыться, спрятаться и сдохнуть. А в итоге эти болота стали для него новым домом и местом, которое он мог считать по праву своим. Едва ли кому-то удастся здесь выжить.

Он по обыкновению сидел на своем месте, на троне из выскобленного добела упавшего дерева, небрежно свесив босые ноги в бурую теплую трясину. Если бы кто-то из его позабытой, прошлой жизни, выцветшей, как старая фотография, увидел его сейчас, то ни за что бы не узнал. Да и он сам сомневался, что вспомнит хоть кого-то. Образы норовят смазаться, а когда напрягался, тонул в пучине жутких, извращенных мыслей.

Но то, что его внешность изменилась, не означало, будто он забыл то, что поклялся себе помнить. Помнил, да, но забыл, зачем начал помнить. Он был на что-то очень зол, а вот на что — с уверенностью уже сказать бы не смог. Теперь у него щеки впали, взгляд из харизматичного и цепкого переменился, став масляным и расфокусированным. Одежда пропахла тиной и болотом, губы вечно в крови, а на месте уха зияет застарелый, зарубцевавшийся шрам.

— Не рычи. — Бросил он, раздумывая над понятием слова «слабость», и почесывая мокрую, жесткую шерсть сидящего в по правую руку существа. — Знаю, знаю, они лгут. Я сказал не рычи! — Удар и взвизг, в назидание тысячам иных.

Зубастая пасть на уровне его колена на удар отреагировала жутким оскалом, но быстро успокоилась, словно так и надо, и вновь подставила холку под ласку, утробно урча.

Они были повсюду. Сотни и тысячи красных глаз алели во мраке каверны среди топей и переплетающихся крючьями корней. Прямоходящие, сутулые, покрытые рыжей и бурой шерстью. Греллины. Не так давно пирующие, устроившие налет, сейчас зализывающие раны, но было их столь много, что та потеря была незначительной. Те самые твари, что рвут людей на части, сейчас сидели неподвижно, ждущие приказов. Они не дышали, пока им не давали на то дозволения. Не моргали, потому что любое, даже столь малое действие, могло отвлечь Хозяина. И последует смерть.

Разум Хозяина стаи, расширенный и мутировавший благодаря системному дару, оплетал сознания тварей в единую, невидимую сеть. Он сам стал частью стаи, но на правах вожака. А для них же, встроившийся столь сильный разум стал олицетворением идеального бога. И покуда он разделял их первобытный голод, их злобу и животный страх и трепет, они черпали безграничные возможности мышления и разума, а став единым целым они прекрасно друг друга дополняли, и этот симбиоз опьяняет сильнее любого спирта.

Сзади, по сухому, из-за спин застывших чудовищ, до его ушей добрался хруст ветки и тяжелое, сбивчивое дыхание. Тварь под рукой хозяина глухо зарычала и подняла массивную пасть, по направлению к непрошенному гостю, а вместе с этим и остальные вперились кроваво-красными взглядами в прибывшего.

— Хозяин, не губите, это я! Сведения принес, как приказывали! — Голос был человеческий, но столь жалкий, дрожащий, лебезящий, что с уверенностью можно было сказать — в ином греллине больше отваги.

Из темноты, спотыкаясь и вжимая голову в плечи, вышел мужчина. Один из тех немногих людей, кому хозяин стаи позволил жить в своем лагере. Человек нечасто отваживался приближаться к хозяину, и с каждым днем это занятие становилось все опаснее — он неоднократно видел, как иные из тех, кому дозволено быть здесь, и выполнявшие роль связных до него, умирали, стоило принести дурную весть. Он их ел, разделяя пищу со зверями, сам отчасти став зверем. Возможно, скверный характер хозяина лишь предлог к тому, чтобы убивать, и двигала им не жажда укрепить свой авторитет и запугать, а… есть?

— Я же просил не отвлекать меня, когда я размышляю. — Ответил хозяин не поднимая головы от трясины. — Что за новости?

— Пр-ростите, хозяин. — Человек рухнул на колени в грязь, не смея подойти ближе. — Разведчики вернулись с востока и северо-запада. Все подтвердилось, жившие на горе люди ушли за барьер после того, как вулкан был уничтожен.

— И? Мы нашли их? — Он чуть повернул голову, скосив на посланника безумный взгляд. — Того фокусника, что мнит себя кукловодом, и того чертового всезнайку, решившего сыграть в гуманизм⁈ — Последнюю фразу хозяин выплюнул с таким отвращением к тому, что сказал, что его чуть не вырвало.

— Люди кукловода пришли в движение полчаса назад. — Торопливо затараторил стоящий на коленях, припав лицом почти к самой грязи. — Отряд из пяти человек, включая лидера и огромного монстра. Выдвинулись из своего форта, как раз по направлению…

— Северо-запад?

— Туда. — Смиренно ответил посланник. — Наши разведчики доложили, что делегация иллюзиониста двигается прямиком к новой крепости, возведенной за считанные часы, за барьером. Говорят, там будет какое-то собрание, а еще, но это пока неподтвержденная информация, лидер фракции на севере чудесным образом исцелился и тоже вышел в дорогу, и тоже с небольшим отрядом.

Рука хозяина замерла на жесткой шерсти греллина.

Миротворец… самый правильный, вечно все просчитывающий гребанный идеалист, он всегда знал, как поступать, знал, как сделать больно, как надавить и продавить. А в итоге бросил вариться в котле собственных страхов и неуверенности. Осада не дала нужного эффекта, что ж, войско у него огромное, он может попытаться еще раз. Проверить на прочность новую его крепость, чтобы показать, что теперь в этом мире есть сила пострашнее палок и камней.

Губы его растянулись в широкой, неестественной улыбке, обнажив желто-черные зубы, а грудь пошла ходуном, когда ее сотряс тихий, клокочущий смех. Пес под его рукой перенял волну безумия своего хозяина, встрепенулся, поднялся на две лапы, и вторя жуткому смеху, завыл своим, пока сотни пастей не приоткрылись, чтобы заскрипеть эхом в унисон. Посланник на коленях закрыл уши руками, содрогаясь от животного ужаса. В штанах стало мокро и тепло.