Кхэу, само собою, раздумывать не стал. Он попросил у старика разрешения пойти вперед; надел вещмешок и вышел на дорогу. Купив на всякий случай два пучка бамбуковой лучины, он вскоре шагал уже по шоссе.
Винь увидала Кхэу издалека и окликнула его:
— Ну, как базар?!
— Базар-то что, главное — поел на славу в вашей харчевне. Сто лет не пробовал рыбы с креветками. И вообще, мне сегодня везет: отец ваш позволил даже переночевать у него в мастерской.
— Правда? Тогда давайте я сбегаю куплю масла для лампы. Вы, верно, ночью работать будете? Друзья моего брата Кха, когда ночуют у нас, всю ночь что-то пишут, пишут…
— Нет-нет, я писать ничего не собираюсь. Вы угостите меня лучше апельсинами. Вон они у вас какие крупные! Эх, ребятам бы в госпиталь по апельсину — то-то бы радость была. Как началась война, мы о таких вещах забыли.
— Верно. А теперь людей ничем не удивишь. Возьмите хоть фотокарточки. Раньше их отродясь никто и не видывал, а сейчас у каждого фото есть. Кха говорит, чей мешок ни возьми, найдешь целый альбом; тут тебе и семейные портреты, и военные снимки. У нас городок — всего ничего, а целых три… нет, даже четыре фотоателье. Иду как-то мимо, а там пленки висят, сушатся — и бой на них, и привал, и самодеятельность. Командиры с солдатами оставили, чтобы проявили по науке.
Кхэу, улыбнувшись, подошел к маленькому столу, какие бывают у школьников. За столом, у плошки, в которой горел торчавший из масла фитилек, сидел и листал толстенную книгу мальчишка лет тринадцати. Винь поглядела на него и сказала:
— Лай, уступил бы ты гостю место. И принеси, пожалуйста, апельсины.
Но Кхэу положил руки мальчишке на плечи и, удержав его за столом, стал вместе с ним разглядывать фотографии — книга оказалась фотоальбомом. На самой большой карточке он узнал старика-сапожника с женой, Винь, Лая, а рядом с ними стоял неизвестный красивый рослый парень в пилотке. Они были увековечены фотографом у самых дверей харчевни. Вывеска оказалась в кадре, и можно было без труда прочитать надпись: «Харчевня «Свежесть».
— Это твой брат Кха? — спросил у мальчика Кхэу.
— Вы его знаете? Скажите, правда, что у них скоро будет наступление?
Кхэу ему отвечал уклончиво, что, мол, в свое время все начнут наступать, и врагу тогда придется туго. Потом он отошел к большому квадратному столу, стоявшему посередине комнаты.
Мужчина в иностранном военном мундире поднялся со стула и, дожидаясь, пока с него получат деньги, говорил сидевшему за столом вьетнамцу (по всему судя, это был артиллерийский офицер):
— Ну, если они снова завели старую песню, значит, история их ничему не научила. Водители транспортеров — молодцы! Они прошли во Вьетбаке хорошую школу. Я-то их видел еще в сорок седьмом году на понтоне у Бинька, когда девять орудий до полудня не могли переправить. Я предпочел тогда не критиковать их. Первый шаг всегда труден. Зато теперь, после трех лет войны, я восхищаюсь ими, считаю их гордостью революционной армии Вьетнама!..
Военные вскоре ушли. Лай, Кхэу и Винь уселись за большой стол и втроем взялись за фотоальбом. Кхэу прихлебывал апельсиновый сок из стакана.
Вдруг откуда-то издалека донеслась гулкая барабанная дробь. Они прислушались и узнали особенный звонкий голос барабана «эть» с медным корпусом, на нем обычно играют дети. Барабанная дробь приближалась, теперь стали слышны и ребячьи голоса, выводившие строевую песню.
— Военная школа идет. — Винь улыбнулась братишке. — Кадеты живут теперь неподалеку от нас. Наверно, готовятся к празднику.
— Ты уж, сестрица, в следующий раз обязательно поговори с Кха: пора и меня отдавать в училище. Да ты не смейся. Дома у меня одна радость — варить кофе и яйца. А в училище я хоть песням научусь.
— Ты, брат, видать, до песен охоч, — сказал Кхэу. — Надо мне взять тебя с собой. Хочешь?
— Конечно! А далеко идти? Сколько дней?
— Сколько дней, говоришь? — рассмеялся Кхэу. — Дней-то немного, но сперва надо получить разрешение у Кха. Ладно?
Потом он обернулся к Винь и, ткнув пальцем в вывеску на фотографии, спросил:
— Любопытно, что за названье такое — «Свежесть»? Откуда оно?
— Раньше мы назывались «Столица». Отец с матерью так хотели. А Кха, брат мой, придумал новое название — «Свежесть» — и заупрямился, мол, прежнее название устарело, да к тому же кого ни возьми, слово «свежий» с языка не сходит — то чай им подай свежий, то мясо посвежее, то рыбу. Так и пошло «свежесть».
Наконец возвратились с базара хозяин с хозяйкой. Они освещали себе дорогу ярко полыхавшим факелом. Винь вышла и взяла у матери коромысло с корзинами. А Лай кинулся в мастерскую — зажечь там коптилку. Все это повторялось, наверно, из вечера в вечер.
Старик поглядел с улыбкой на Кхэу и пригласил его в соседнюю комнату:
— Проходите сюда, товарищ, здесь будет поспокойнее. Ну, скажу вам, сегодня была торговля! Распродали всех креветок. Завтра надо идти на базар — делать запасы. — Он покачал головой и продолжал: — Будете спать здесь, на лежанке, вместе со мной. А Лай пускай спит в гамаке.
Лай, крутившийся тут же, конечно, выразил полное одобрение. Кхэу понял теперь, отчего мальчик сразу ему так понравился: он как две капли воды похож на маленьких связных и проводников, с которыми Кхэу работал в горах, разделяя смертельный риск и немудреные радости партизанской жизни, делясь последней горстью риса и единственным одеялом.
Старик принес немного вареного мяса, чудом уцелевшего после сегодняшнего «бума» в харчевне, и поставил тарелку прямо посреди разбросанных на столе сандалий и заготовок, ножниц, иголок с нитками. Лай тем временем принес бутылку с водкой и две рюмки.
— Хорошо, что вы снова у нас, — сказал старик, потирая с улыбкой руки. — А у меня уж так заведено: каждый вечер, как закрою торговлю и ворочусь домой, позволяю себе рюмку-другую.
Кхэу стал было отказываться от угощения, но хозяин чуть не силой усадил его за стол. Лай присел рядом с гостем и не сводил с него глаз. Старик тотчас завел речь о перипетиях минувшего дня. А за стеной, в «салоне», слышались негромкие, монотонные голоса. Жена и дочь пересчитывали дневную выручку, расставляли и складывали посуду.
Хозяин, выпив рюмку, развеселился. Незаметно разговор перешел на сандалии и автомобильную резину. Правда, Кхэу, хоть убей, не вспомнил бы, как и почему обратились они к этой теме. Сперва вроде толковали про барабан «эть». Старик предрек барабану «эть» великое будущее: «Вот увидите, — заявил он, — теперь всем другим барабанам конец!..» Да-а, обувка здесь вовсе ни при чем! Барабаны, они, правда, тоже из кожи…
Указав пальцем на резиновые заготовки и нераспотрошенные еще покрышки, старик, поглаживая бородку, изрек:
— Из-за этого товара я кочую по свету. Как освободили Баккан[171], перебрался туда, а через месяц — сюда подался. Нынче везде уж резины навалом, но я-то помню время, когда она была, как говорится, на вес золота. Спустишься, бывало, к берегу Кэу[172], выйдешь на пристань, а там лодки идут, груженные сплошь резиной с автомобилей да броневиков. Засмотришься иногда и про обед не вспомнишь. Одно время съезд у бетонного моста так и называли «Резиновой пристанью…»
Он взял со стола лежавшую рядом с бутылкой недошитую сандалию и, предъявив ее гостю как веский аргумент, продолжал:
— У меня теперь взгляд наметан, я и то по резине вижу — скоро французу конец! Одной техники сколько у «него» побито — страсть! Да вы сами гляньте: вот они — черные покрышки, ребристые, толстые; красные шины… Все равно что «его» потроха!..
— Это вы, дедушка дорогой, правы, — сказал Кхэу. — Перед нами, говоря штабным языком, конкретные результаты ударов мобильных подразделений по дорогам номер три[173] и номер четыре. Но вы не забывайте, каучук — это кровь наших земляков из Намбо.
Хозяин отодвинул рюмку и, заморгав, уставился на гостя, ожидая его пояснений: сразу-то не всякую мысль поймешь. И Кхэу рассказал ему подробно, как мог, про бескрайние каучуковые плантации в Намбо и тяжкий труд кули, бесправных, голодных, забитых, — про страшную цену каждого грамма латекса, белого сока, медленно вытекающего из надрезанной коры в чашки, привязанные к гладким, похожим на колонны стволам гевеи. Рассказал про тактику «выжженной земли» в Намбо, про уничтоженные плантации и сотни тысяч вырубленных каучуковых деревьев, про сожженные запасы латекса, доставшиеся оккупантам лишь в виде золы и угля.
