Монг Лиен заиграла песню «Безмятежна тишь Юга»^[125].

Смотритель дунул изо всех сил на свернутую бумажку.

Она распрямилась, и все остолбенели, прочитав:

Склеп увенчали цветущие сливы, ах,

         одряхлела весна…

— Да уж, — стряхнув наважденье, зашумели игроки, — древние не ведали жалости! Прямо уложили наповал! Тут будь хоть семи пядей во лбу, не разгадаешь секрет.

Смотритель, прежде чем загрести с циновки весь банк, — ставок на «склеп» не было, — предъявил собравшимся книгу, раскрытую на этом самом стихотворении, и, проведя пальцем по мелко напечатанной строчке, объявил имя автора и названье стиха.

Добрый десяток удрученных лиц склонился над книгой: ничего не скажешь, все верно. Здорово закручено!

Хозяин дома в тот вечер проигрался дотла. Однако с обычным своим благодушием он пригласил смотрителя вместе с Монг Лиен снова вернуться летом, в шестом месяце, под его кров и обещал собрать компанию игроков.

— Я ведь, — улыбнулся хозяин, — намерен отыграться во что бы то ни стало.

Прощаясь, он попросил смотрителя подарить ему листочки со стихами, на которые шла игра. И, видя, что тот колеблется, пошутил:

— Полно, не скупитесь, оставьте мне маленький сувенир на память о моем крахе…

Гость рассмеялся и сунул ему в руки десятка два бумажных листков, смятых и надорванных; потом затянул потуже парчовую сумку, где оставалась еще добрая сотня стихов, хранимых в глубокой тайне.

Они обменялись рукопожатием и обещали друг другу непременно увидеться здесь же в первой декаде шестого месяца.

Однако миновала первая декада шестого месяца, за нею вторая и третья, а смотритель с Монг Лиен все не возвращались. Игроки извелись от нетерпения, они ожидали пропавших супругов, как ждут охотники по весне прилета птиц, как рыбаки ждут путину.

Но вот однажды из столицы приехал гость и выложил перед следователем целый ворох новостей.

— А знаете, — сообщил он под конец, — смотритель-то гробниц умер, скончался у подножия перевала Нган^[126]. Монг Лиен теперь вдова, ищет, бедняжка, кому бы доверить на сохранение свой дан. Вот как было дело: они переходили Поперечные горы, любуясь открывавшимися им красотами; и тут в душе у них проснулось желание, и они предались любви прямо под открытым небом, возле крепостной стены, там как раз, где Всеблагой прародитель^[127] повелел начертать четыре слова: «Самая неодолимая могучая твердыня». Да вы небось помните это место. Смотрителя прохватило злым ветром, и он вскорости умер. Могила его высится прямо у обочины, а дух, по всему судя, стал чудотворным. Тихими лунными ночами в открытых ветру горных лесах призрак смотрителя пристает к пешеходам, идущим в столицу. Тронутый его судьбою, один мудрец из Нгукуанга начертал надпись на могиле. Послушайте-ка:

На Север, на Юг ты сквозь ветер шагал

              под луною с сумкой, набитой стихами,

На перевалы входил, опускался к заставам.

              Ныне же с тучами ты затеваешь игру на века.

СЛАДКИЕ КАМЕШКИ

Старший внук, наследник дедова имени, с кучей братишек и сестренок возился во дворе. Вымазавшись прежде в золе и измерив глубину ближайшей лужи, они, вырывая друг у дружки бронзовые светильники и курильницы, изображали торжественное шествие.

Дед их по имени Кеп, знаменитый Кеп из деревни Мок, тоже был увлечен своим делом: усевшись под жердями, обвитыми побегами хоа ли^[128], он колдовал над стоявшими в ряд горшками с орхидеями.

Год подходил к концу, и вдруг, вопреки всем календарям, во второй половине дня задул теплый юго-восточный ветер.

Порывы его были легки и игривы, словно ветер подтрунивал над стариком, закутавшимся в кафтан из белой овчины. Старый Кеп надел в этот душный сырой день теплый кафтан, привезенный с севера, из Китая, вовсе не для того, чтобы похвастать богатством или изысканным вкусом. Нет. Он не намерен был колоть глаза людям столь вызывающей роскошью. Просто такую уж он завел привычку: за исключением жарких летних дней, выходить в сад в теплом кафтане. Правда, в солнечные дни он расстегивал пуговицы, оставляя кафтан нараспашку. Но начиная с праздника зимнего солнцестояния пуговицы застегивались наглухо. По утрам, едва лишь забрезжит рассвет, и вечерами, когда угасал и мерк солнечный диск, в маленьком саду, среди зеленых деревьев и трав, соседи обычно видели сутулого седого старца с белыми бровями, усами и бородой, в кафтане из белой овчины. Он не спеша ходил по саду, обрывая с зеленых еще крон редкие желтые листья. Старый Кеп, знаток словесности и высоких наук, решил посвятить закат своей жизни пахучим цветам и редким травам.

Сегодня, в последний день последнего месяца года^[129], вся семья почтенного Кепа, по стародавним обычаям, собралась в его доме встретить Новый год.

Обе снохи его, сидевшие неподалеку, старательно чистили листья заунга^[130] и изредка лишь отрывались от дела — поглядеть да посоветоваться, что еще надо бы приготовить и подать к праздничному столу. Со двора доносились звонкие голоса детишек. Они по-прежнему громыхали бронзовыми и оловянными светильниками, курильницами и треножниками. Время от времени крики их и смех умолкали, и в дверях появлялись бритые головенки мальчишек — с хохолком на макушке и девчонок — с темными прядями на темени и у висков.

— Мама, а мама, — спрашивали они, — когда же папа вернется?..

Женщины, не зная, что отвечать им, молча переглядывались и вздыхали.

Оба сына старика состояли на службе при французах и должны были вроде приехать домой на Новый год, но пока их не было. Знающие люди в деревне поговаривали, будто всем государственным служащим дают праздничный отпуск с двадцать девятого числа. И женщины — а были они уже в годах — старались заглушить неясную тревогу ожидания, нарезая мясо, зелень и овощи для предстоящего пира и украшая блюда сваренными вкрутую яйцами, похожими на дольки чама^[131]. Подносы выглядели красиво — глаз не отвести.

Самый маленький внучек Кепа подбежал к матери, младшей из невесток, и, прижавшись к ней, затараторил:

— Мама, мама! Гляди-ка, у тебя развалилось яичко. Давай я его съем.

Мать, не переставая стучать ножом по доске, строго взглянула на мальчика, и того как ветром сдуло. Минуту спустя он уже стоял рядом с дедом и, переминаясь с ноги на ногу, спрашивал:

— Дедушка, что это ты делаешь?

— Эй-эй! Не трогай мои цветы. Я вот смотрю, когда они распустятся.

— Дедушка, дай мне… Дай мне, пожалуйста, хоть один сломанный листочек!

— Нет, это не игрушка. Пойдем-ка лучше в дом. А то мама увидит, как ты тут балуешься с цветами, и нашлепает тебя.

Внук вспомнил, как на днях мать отхлестала его веником из перьев за то, что он нечаянно сломал одну из дедовских орхидей. Он решил на всякий случай спрятаться за спиной дедушки: дед уж его не выдаст. Малыш ухватил деда ручонками за кушак с такой силой, что едва не стащил с него кафтан.

Старый Кеп рассмеялся. Потом он снова нагнулся к своим орхидеям и, бережно раздвигая листья, стал рассматривать и ощупывать почки и побеги. Покончив с одним цветочным горшком, он переходил к следующему.

Забыв о возрасте внука, старик заговорил с ним как с бывалым человеком, знающим, что за погоду надобно ждать с переменой времени года, какие и когда принято разводить цветы и каков должен быть за ними уход, — словом, всю сложную премудрость цветоводства:

— Надо же, в самом конце года задул юго-восточный ветер. Ты небось тоже недоволен? Что теперь делать с орхидеями в горшках? Распустятся все не ко времени!