— Старшой, а Старшой! Как поставим дом, можно будет нам прокатиться на трамвае — для полного счастья?
— Вам что, жизнь надоела? Осторожно! Раз уж вылезли на мостовую, держитесь правой стороны! А насчет трамвая — заметано: катайтесь всем миром хоть целый день.
Нгуен, восседавший на облезлом гремучем велосипеде, прихватив брючины на лодыжках железными прищепками, напоминал средней руки подрядчика, ведущего на стройку рабочую силу.
Со стороны Нгуена появиться здесь, на улице Звездочетов, в столь затрапезном виде да еще во главе целой толпы оборванной «деревенщины» было, конечно, поступком весьма смелым. Обычно вечером или днем, приезжая сюда развлечься, он напяливал на себя все, что было в доме красивого и модного, и выступал с сигарой во рту, небрежно помахивая бамбуковой тросточкой с загнутой рукоятью. На улице Звездочетов полагалось изображать из себя богатого, пресыщенного жизнью сноба.
Благо еще в эту раннюю пору маленькие театры и кафе были закрыты, а красотки, услаждавшие зрение и слух просвещенной публики, спали. Но кое-где на балконах стояли уже, опершись на перила, местные дивы в нарядах из белой вискозы и расчесывали влажные после мытья волосы. Они тотчас признали в загадочном велосипедисте завсегдатая веселых ночных заведений и, смеясь, окликали его, крича на всю улицу:
— Эй, Нгуен! Нгуен!
— Куда это вы собрались в таком виде?
Нгуен молча крутил педали. Артельщики поспешали за ним, указывая по сторонам пальцами, громко смеясь и переговариваясь.
На другой день Нгуен снова отправился в вояж. За вокзалом, на багажной станции, он получил пришедший из Тханьхоа лес. Вместе с перевозкой и прочими накладными расходами лес — отборное железное дерево — обошелся всего лишь по десяти донгов за кубометр: по здешним ценам — просто даром. Да, старая Ту верно все рассчитала; не зря она так полагалась на свой опыт в домостроении.
Полтора десятка запряженных быками телег медленно и торжественно везли Нгуенов лес. На этот раз они объехали улицу Звездочетов стороной… Нет, не потому, что Нгуен побоялся уронить себя в глазах тамошних прелестниц, просто к Новому мосту удобнее было ехать по Мучному ряду.
Сам Нгуен, как и вчера, катил впереди на велосипеде, указывая дорогу. Возле переезда четыре прогуливавшихся щеголя, завидя Нгуена, бросились прямо к нему. Пришлось покинуть седло. Приятели — квартетом — стали его попрекать: отчего это, мол, он совсем позабыл красотку Тхюи? Чем такая милашка могла провиниться? Она все спрашивает про Нгуена, убивается. Сами они бывают у нее чуть не каждый день, но без Нгуена вечеринки им не в радость. Вот и сегодня будет суарэ[26], хорошо бы отправиться туда всем вместе…
Но Нгуен ответил холодно и кратко:
— Спасибо, не могу.
Потом вскочил на свой велосипед и пустился догонять ушедших вперед быков.
Дружки проводили его изумленными взглядами и тут же стали поносить Нгуена…
— Слушай, сынок, ты обязательно хочешь, чтоб я строила дом вот по этой картинке?
— Матушка, я ведь вам объяснил: участок у нас не квадратный, ну, словом, невыгодной формы. И другой дом здесь не будет иметь никакого вида. Мне этот эскиз вычертил один мой старый приятель бесплатно. Понимаете, задаром! А за такую работу обычно берут не меньше пятидесяти донгов.
— Не знаю, сынок, я вот, слава богу, построила дом безо всяких картинок. И потом, новомодные эти дома очень уж дороги. Одного дерева сколько пойдет да стекла! Мне вон плотник все сосчитал: с твоими дверями да окнами нам леса не хватит. И что за фасон такой — ставить дом тылом к дороге?
— Да нет же, матушка, это очень разумно! Сами подумайте, отец наш вышел на пенсию, приедете оба ко мне погостить: для вас главное — тишина и покой. А поверни мы дом фасадом к дороге, пыль будет, шум — хоть уши затыкай. Если же фасад будет выходить на юг, то летом в жару у нас будет прохладно, а зимой — теплее. Мой приятель как раз все это и учитывал. Иначе зачем же нужны архитекторы?
— Да у нас отродясь и не слыхивали про архитекторов, а дома все-таки строили. Ты уж послушай меня, сынок. Зачем нам лишние расходы? Давай повернем дом лицом к дороге. И жене твоей будет сподручнее приторговывать всякой всячиной. Я научу ее варить леденцы, а может, галантерейную лавку откроем. Если ж дом поставить по-твоему, никто к нам и не заглянет, будем с утра до ночи любоваться друг на дружку. Чего хорошего?.. Ты, может, думаешь, у отца пенсия большая? Да ему и на лекарства-то денег не хватит! Вот я и должна изворачиваться, торговать, — все, глядишь, прибыль. А тут — невестки да внуки. Весь дом на мне. Кручусь с утра до ночи. Ты уж меня, сынок, не огорчай. Хватит, с отцом твоим намаялась…
Она заплакала — сперва потихоньку, потом в голос.
— Ты сам прикинь, — причитала она сквозь слезы, — много ли ты, как уехал в Ханой, помог нам? Говоришь каждый раз: я, мол, работаю в газете. Мне, старухе, и невдомек, какая она — газета? Знаю только, как ты приедешь домой — мне раскошеливаться. Да и детишкам твоим — кому пеленки, кому рубашонки, все я. Мочи уж нету моей, сынок! Сколько лет мне, сам знаешь, а все бьюсь да голову ломаю… Когда же и я, бедная, сподоблюсь пойти с людьми помолиться по пагодам да храмам? Молчишь, сынок… А помнишь, как ты загорелся — открою, мол, книжный магазин — и все тут? Прошло два года. Магазин прогорел, а с нас содрали долгу ровно две тысячи! О, милосердное небо…
Утирая слезы, она отчитывала его и бранила. Нгуен в сердцах укатил в город. Вот так всегда — черт знает что! Приедешь к матери, непременно повздоришь с нею, а вернешься восвояси — и вроде совестно.
Но сегодня он разобиделся сильнее обычного. Горечь и тоска завели его в дом к какой-то незнакомой женщине. И к утру скудные «финансы» его сократились еще на пять донгов. Пять донгов — цена недолгого смеха, звучавшего в ночи под пологом. За бутылку водки — четыре с полтиной — Нгуен заплатил особо…
Получив телеграмму с вызовом, старый Ту немедля собрался в дорогу и в тот же день был уже у Нового моста. Они с женою долго судили и рядили, потом мать сказала Нгуену:
— Ладно, сынок, будь по-твоему, пусть строят дом, как ты хочешь. Но придется тогда одолжить еще денег: ни много, ни мало — пять сотен. И долг этот будет на тебе. Скажи, сколько ты сможешь выплачивать в месяц, и я договорюсь с кем-нибудь о ссуде. Только сперва все хорошенько продумай и взвесь. Долги, сынок, не забава!..
Она помолчала, потом заговорила снова:
— И вот еще какое дело, сынок. Что бы там ни намалевали на твоей картинке, изволь-ка в своем дому отвести место для алтаря предков. Ты ведь наш первенец и обязан думать о семейном долге, а я гляжу — ты ни праздников, ни поминок не отмечаешь. Должен же быть в семье порядок! Отец-то тебе и слова не скажет… Ну, хорошо, хорошо, вижу, тебе невтерпеж, ступай. Вон и трамвай подошел.
Итак, долгожданный день наступил. Дом был готов. Рабочие выпили как положено и получили сполна плату. Нгуен погулял с ними по городу, сводил их в китайскую ресторацию и прокатил на трамвае, а вечером они отправились в театр. Артельщики были, как говорится, на высоте блаженства. Да и Нгуен был тоже счастлив: наконец-то закончились эти проклятые полтора месяца! Ведь он с самого первого дня не знал ни минуты покоя, боясь, как бы мать не выдумала чего-нибудь несуразного или рабочие не «взбунтовались»…
На другой день утренним поездом уехали мастера, а вечером выехала домой и мать вместе со старым слугой их семьи.
Провожая ее, Нгуен вдруг почувствовал непонятную тоску. Дом его построен. Мать уезжает. А он остается один — как зритель в пустом театральном зале перед опущенным занавесом.
О небо! Теперь вся жизнь — хочешь не хочешь — пойдет по-новому. Приедет жена с детьми, в доме появятся горшки и кувшины с соленьями и маринадами, бутылки с рыбным соусом, плетенки, бочонки, корзины со всякими припасами. И он заживет точь-в-точь как тысячи людей вокруг. Придется ему отвыкнуть от прежних своих привычек и вкусов — отказаться от самого себя! А может быть, наоборот: все обретет свой порядок и лад. Он будет вовремя есть и спать, спать в своем собственном доме, а не где попало, как прежде. И сколько бы он ни ворочался, как бы ни храпел по ночам, никого это не потревожит. Отныне будет кому утешить его и успокоить.
