Деньщики обслуживали по нѣскольку комнатъ и потому пользоваться ихъ услугами было очень трудно. Такъ, напримѣръ, деньщикъ, который обслуживалъ нашу комнату съ 8-ю жильцами, кромѣ того обслуживалъ еще одиночную комнату и имѣвшійся при нашемъ баракѣ карцеръ, но эти же деньщики постоянно брались на работы по лагерю и потому мы видѣли ихъ только рано утромъ, въ обѣдъ и поздно вечеромъ. Почти всѣ деньщики русскіе были у насъ замѣнены румынами, которые почти ничего не понимали по русски и объясняться съ ними было почти невозможно. Они подчинялись непосредственно нѣмецкому фельдфебелю и черезъ него нѣмецкой лагерной администраціи. Смѣнить деньщика, если онъ оказывался неисправнымъ, а нерѣдко грубилъ намъ или исполнялъ довольно странную роль не то сыщика, не то шпіона, было почти невозможно, потому что жалоба наша не принималась во вниманіе, а наоборотъ, выходило еще такъ, что оставался виноватъ офицеръ, пожаловавшійся на деньщика, и ему грозили арестомъ. Подъ арестъ офицеры сажались по всякому пустяку.

На почвѣ этого безправія и крайней злобности коменданта процвѣтали нелегальные способы устройства нашего благополучія. Правила, которыя были вывѣшены въ каждой комнатѣ лагеря и подписаны комендантомъ Буссе, не исполнялись имъ же. Такъ, напримѣръ, было сказано, что во время плохой погоды повѣрки должны происходить въ коридорахъ бараковъ, что лица извѣстнаго чина и должности должны помѣщаться въ отдѣльной комнатѣ, и т. д., все это не исполнялось; приходилось прибѣгать къ подкупамъ, до которыхъ были очень падки нѣмцы. Я не ошибусь, если скажу, что можно было за деньги добиться весьма многаго. Такъ, напр., въ 6-й казармѣ былъ лейтенантъ Марсантъ, который за 100 марокъ выхлопоталъ доктору Г. отдѣльную комнату, несмотря на то, что докторъ Г., всѣми нами уважаемый человѣкъ, имѣлъ полное право по закону имѣть таковую, но кромѣ этого онъ былъ совершенно больной человѣкъ и жить въ ужасной тѣснотѣ было ему не подъ силу. Онъ добился отдѣльной комнаты только послѣ того, какъ уплатилъ лейтенанту Марсанту 100 марокъ. При лагерѣ былъ спеціальный фотографъ, — фамиліи его я не помню, — который за крупныя деньги доставлялъ въ лагерь все, что можно было достать въ Германіи. Когда начался обмѣнъ врачей, онъ расширилъ свою дѣятельность, и послѣ отъѣзда первой группы въ 90 человѣкъ, совершенно открыто заявлялъ врачамъ, оставшимся въ лагерѣ, что если кто-либо изъ нихъ хочетъ попасть въ ближайшую очередь ѣдущихъ въ Россію, то должны уплатить извѣстную сумму денегъ. Я знаю врачей, которые уплатили ему 500 марокъ, нѣкоторые другіе платили кто больше, кто меньше, и всѣ они пріѣхали во второй группѣ въ 20 человѣкъ. Взятки брались и по мелочамъ, не гнушались ничѣмъ. Можно было въ видѣ взятки подарить папиросъ, сигаръ, кусокъ присланнаго изъ Россіи сала и т. д. Тогда ваши проступки не замѣчались. Напримѣръ, если вы хотѣли заниматься и читать нѣсколько позже, чѣмъ до 10 часовъ, то для этого нужно было не только имѣть свѣчи, но и пользоваться снисходительностью фельдфебеля, завѣдывавшаго вашимъ баракомъ, и нужно было, дать ему взятку, чтобы онъ не замѣчалъ при вечерней повѣркѣ по комнатамъ зажженной вами свѣчи.

При побѣгахъ офицеры подвергались жесточайшему избіенію, сплошь и рядомъ на глазахъ почти всего лагеря. Послѣ избіенія ихъ отдавали подъ судъ, а до суда держали нерѣдко по нѣсколько мѣсяцевъ по тюрьмамъ и карцерамъ. Обвиненіе всегда строилось такимъ образомъ, что офицеръ являлся виновникомъ не только побѣга, но, кромѣ того, порчи казеннаго имущества и нерѣдко кражи чужой собственности. Дѣло въ томъ, что офицеръ не могъ бѣжать безъ того, чтобы не перерѣзать проволоки или подкопать подъ проволокой землю, а иногда подкопаться подъ стѣной или вообще такъ или иначе продѣлать себѣ выходъ за проволочный заборъ. Если онъ бѣжалъ изъ такого лагеря, какъ Дэнгольмъ, то онъ долженъ былъ переплыть проливъ между о. Рюгеномъ и самимъ Дэнгольмомъ, а для этого онъ долженъ былъ или найти лодку или что-нибудь, на чемъ онъ могъ бы плыть. И вотъ его и судили за порчу казеннаго имущества, даже въ томъ случаѣ, если эта порча выразилась въ простомъ подкопѣ земли подъ проволочнымъ заборомъ, а затѣмъ — за кражу лодки, какъ частной собственности, и побѣгъ, и по совокупности преступленія онъ нерѣдко послѣ перенесенныхъ жестокихъ побоевъ, издѣвательствъ, предварительнаго сидѣнія, присуждался еще на полгода и болѣе военной тюрьмы.

Переходя къ документальнымъ даннымъ, я приведу прежде всего ту жалобу, которую плѣнные офицеры подали коменданту Буссе для передачи ея въ военное министерство въ Берлинъ по поводу невозможнаго питанія, результатомъ котораго явилось голоданіе офицеровъ, губительно отражавшееся на нашемъ здоровьѣ. Аналогичныя жалобы и одновременно были поданы англійскими и румынскими офицерами, находившимися въ то время въ этомъ лагерѣ. Жалоба была подана, если не ошибаюсь, въ февралѣ мѣсяцѣ 1917 года. Въ этой жалобѣ приводился точный подсчетъ продуктовъ, полученныхъ нами за недѣлю, съ приблизительнымъ подсчетомъ калорій. Этимъ занималась спеціальная комиссія, выбранная изъ русскихъ офицеровъ и врачей, въ составъ которой между прочимъ вошли доктора: Игнатьевъ, Кухтевичъ, Яблонскій и Дьячковъ.

Вотъ приблизительно копія цифровыхъ данныхъ подсчета продуктовъ и содержавшихся въ нихъ калорій за время съ 22 по 28 января.

Въ недѣлю мы получали:

Принимая во вниманіе, что мы всюду брали абсолютно максимальныя числа, а какъ критерій брали таблицы профессора Эриха Киндборга (Берлинъ 1912 г.), то будетъ вполнѣ правильно, если мы это количество калорій уменьшимъ не менѣе, какъ на 15 %, другими словами мы получали не 1138 калорій въ сутки, а только 969. По Фойту же, Киндборгу и др., для поддержанія равновѣсія обмѣна у здороваго человѣка необходимо нужно ежедневно вводить въ организмъ 2500 калорій. Слѣдовательно, мы изъ собственныхъ запасовъ организма должны были тратить 1531 калорій.

Если принять во вниманіе, что въ нашей пищѣ совершенно отсутствуютъ жиры и бѣлки и что почти исключительно наша пища состоитъ изъ брюквы и ничтожнаго количества капусты, при полномъ ея однобразіи и безвкусицѣ, то станетъ яснымъ, что такое питаніе ни въ коемъ случаѣ нельзя назвать нормальнымъ. Кромѣ того въ лагерѣ собраны главнымъ образомъ инвалиды, предназначенные къ обмѣну или къ интернированію въ нейтральныхъ государствахъ, и что среди нихъ имѣется большое количество туберкулезныхъ и вообще больныхъ, требующихъ особеннаго и усиленнаго питанія. Къ тому же мы хорошо знаемъ, что нѣмецкимъ плѣннымъ въ Россіи живется очень хорошо. Въ виду изложеннаго мы требуемъ: 1) довести наше питаніе до 2500 калорій въ день, съ обязательнымъ добавленіемъ жировъ и бѣлковъ, 2) улучшить вкусъ пищи, для чего кухней долженъ завѣдывать русскій офицеръ, а варить — русскіе повара, и 3) разрѣшить выписывать на 25 марокъ ежемѣсячно различныхъ продуктовъ каждому офицеру изъ нейтральныхъ государствъ. Документъ этотъ записанъ мной не дословно.

Къ этому я долженъ добавить, что упомянутая «мясная» котлета была консистенціи резины и содержала, конечно, не 80—100 гр. мяса, а вѣроятно какое-то ничтожное его количество. Далѣе, рыба, которая намъ давалась (треска), была иногда настолько зловонна, что, несмотря на голодъ, мы не въ состояніи были ѣсть ее. Затѣмъ булочки были какого-то сѣровато-краснаго цвѣтами отнюдь не изъ чистой пшеничной муки, такъ что говорить о количествѣ калорій, заключавшихся въ нихъ, было болѣе, чѣмъ трудно. Подъ видомъ кофе намъ давалась какая-то темная бурда. Я думаю, было бы правильнѣе показанное нами число калорій уменьшить не на 15, а по крайней мѣрѣ на 25 %, ибо даже тѣ супы, которые мы называли «маисовыми», «крупниками», «гороховыми», ничего общаго съ маисомъ, крупой и горохомъ не имѣли. Мы ихъ такъ называли только потому, что у насъ вывѣшивалось въ корридорахъ меню, въ которыхъ красовались довольно заманчивыя названія, ничего общаго не имѣвшими съ дѣйствительностью. Къ глубокому нашему сожалѣнію эти меню подписывались однимъ изъ нашихъ русскихъ офицеровъ. И если лагерь посѣщался какими нибудь рѣдкими гостями въ видѣ представителей нейтральныхъ державъ, то они подводились къ этому меню и имъ показывалось, чѣмъ мы якобы питаемся. Супъ, напр., который у насъ слылъ подъ названіемъ маисоваго, никто не могъ опредѣлить, изъ чего онъ сваренъ, но упорно говорили, что это не маисъ, а самый обыкновенный смолотый каштанъ. Кромѣ того ѣда обѣдающимъ по комнатамъ приносилась въ такой грязной посудѣ и такими грязными деньщиками-румынами, что уже это одно вызывало отвращеніе къ пищѣ, которая и безъ того была отвратительна. Кофе же намъ (въ 19 комнату) приносилось въ жестяномъ кувшинѣ, изъ котораго мы умывались, и мы никогда не знали, вылилъ ли нашъ весьма нетребовательный деньщикъ-румынъ остатокъ сырой воды, или рѣшилъ, что качество и вкусъ этого «кофе» нисколько не пострадаютъ отъ присутствія ея.