Я считаю не лишнимъ привести здѣсь выдержку изъ книги: «Въ борьбѣ противъ Россіи», написанной Вильгелмомъ Конрадомъ Гоммола, военнымъ репортеромъ главной квартиры Восточнаго отдѣла, изданной въ Лейпцигѣ Брокгаузомъ въ 1916 году, для того, чтобы вы видѣли, какъ нѣмецкіе писатели описываютъ положеніе нашихъ плѣнныхъ и какъ они смотрятъ на нихъ. Копія съ подлинника на нѣмецкомъ языкѣ находится въ приложеніяхъ къ моей работѣ.
46 стр., гл. IX. «Русскіе плѣнные въ Ловичѣ».
«17-го декабря наши войска вступили въ Ловичъ. Нѣсколько времени спустя, Ловичъ былъ указанъ мнѣ какъ мѣстожительство. Отведенную мнѣ квартиру я долженъ былъ очистить и привести въ порядокъ съ помощью русскихъ военноплѣнныхъ. Прошло немало времени, пока мнѣ, путемъ необходимыхъ реквизицій, удалось превратить голыя стѣны, среди которыхъ я долженъ былъ жить, въ болѣе или менѣе сносное помѣщеніе. Посреди старой площади, бывшаго рынка Ловича, стоитъ главный костелъ города съ двумя башнями. Этотъ, окруженный высокой стѣной, Божій домъ, долженъ былъ стать мѣстомъ сбора русскихъ плѣнныхъ и временами довольно значительно возростающаго числа арестованныхъ по подозрѣнію въ шпіонажѣ. До 4.000 людей въ теченіе одного дня должны были быть интернированы тамъ. Костелъ этотъ, естественно, съ тѣхъ поръ, какъ онъ сталъ массовой квартирой для плѣнныхъ, къ сожалѣнію, сильно пострадалъ.
Однажды тамъ даже случился пожаръ внутри колокольной башни отъ загорѣвшейся соломы. Къ счастью, пожаръ удалось во время потушить и этимъ спасти органъ, который былъ уже въ опасности. Холодныя морозныя ночи со своими суровыми Восточными вѣтрами стали особенно жестоки; дровъ не было, а потому отрывалось и доставалось отовсюду все горючее, и что русскіе начнутъ разрушать — разрушалось до конца. Это случилось и тутъ. Старыя, художественно исполненныя ворота передъ главнымъ алтаремъ стали пищей для костровъ, которые поддерживались плѣнными на холодныхъ плитахъ костела. Въ одну изъ январскихъ ночей, я однажды опять входилъ въ этотъ костелъ. Снѣжинки кружились вокругъ меня, пока я шелъ по улицѣ «Сдунска», переименованной теперь въ улицу «Гинденбурга», и я шелъ съ мыслями, далекими отъ войны, съ мыслями о родинѣ, ибо такія мысли часто тѣснятся въ голову людямъ въ подобныя ночи — я шелъ по направленію къ старой площади. Величественно и великолѣпно въ своемъ зимнемъ украшеніи стоялъ, осыпанный снѣгомъ, Божій храмъ посреди широкаго рынка, а извнутри, черезъ высокія окна безъ стеколъ, свѣтили красныя зарева русскихъ костровъ. Медленно шелъ я черезъ рынокъ къ главнымъ воротамъ костельнаго собора. Черезъ тихій дворъ я прошелъ въ храмъ. Фантастически, какъ въ разсказахъ Гофмана, мелькали мимо люди и вещи. Кисть безсмертнаго Адольфа фонъ-Менцеля нашла бы въ этой картинѣ достойный, себѣ мотивъ для творчества. Это было какое-то шуршаніе, не то кипѣніе, безпрерывное передвиженіе туда и сюда, цѣлый рой голосовъ и цвѣтовъ. Острый запахъ будто гнилой кожи, спертый воздухъ, испаренія пота и вмѣстѣ съ тѣмъ тяжелая вонь отъ загрязненной соломы проникали въ носъ, задерживали дыханіе, тяжело стѣсняли грудь. Болѣе 20 костровъ подымались въ ночныхъ сумеркахъ и кругомъ этихъ костровъ лежали, стояли на колѣняхъ и сидѣли на корточкахъ плѣнные, число которыхъ въ эту ночь превышало 2.300. Я смотрѣлъ въ безмѣрную даль. Голоса непонятные кипѣли и переливались тяжело и странно. И это были люди, которые на подобіе животныхъ, на подобіе первобытныхъ людей толпились около высокихъ костровъ. Одичалыя существа, покрытыя слоемъ противной сѣро-черной грязи. Грязныя, кровавыя, засохшія буро-краснымъ цвѣтомъ перевязки на головахъ, рукахъ и ногахъ. Тутъ и тамъ у стѣнъ костела съ кучекъ соломы несутся болѣзненные стоны. Я шелъ сквозь эту дикую толпу. Въ углахъ, скорчившись въ клубки, спали плѣнные на каменныхъ плитахъ. Они лежали въ углубленіяхъ алтарей, даже на алтаряхъ, такъ какъ деревянная доска алтаря не была такъ тверда и холодна, какъ полъ костела. Не одному сибиряку высокая барашковая шапка-папаха служила подстилкой для головы. Особенно дико и странно было смотрѣть на нѣсколькихъ казаковъ, которые, раненые и завернутые въ изорванныя шинели сидѣли въ сторонѣ между бессарабскими солдатами. Подъ мохнатыми высокими барашковыми шапками свисали густые чрезвычайно грязные волосы и было трудно различить, гдѣ кончались человѣческіе волосы, и начинался волосъ шапки. Когда я, наконецъ, вышелъ опять на свѣжій зимній воздухъ, я свободно вздохнулъ, какъ будто бы я самъ былъ освобожденъ изъ суроваго плѣна. На другой день съ самаго ранняго утра они уже сидѣли на костельномъ валу, тѣснились за желѣзными рѣшетками и крича просили: «Хлѣба, хлѣба». Часто я долженъ былъ отъ всего сердца смѣяться, когда они, перегибаясь черезъ стѣну, старались перекричать другъ друга, желая умилостивить ловичскихъ купцовъ: «Ты, жидъ! Я тоже жидъ! Я голоденъ, иди, возьми деньги, дай хлѣба.» И единовѣрцы приходили и приносили имъ то, чего они хотѣли! Но сперва деньги, такъ какъ хлѣбъ былъ дорогъ, и «гешефтъ» былъ «гешефтъ».
Докторъ Рукинъ, Левъ Николаевичъ, Москва, Владиміро-Долгоруковская, д. № 7, кв. 125, сообщилъ слѣдующее:
«Въ плѣнъ попалъ въ крѣпости Ново-Георгіевскъ, пѣшкомъ вели около 70 верстъ. Вещи, какія сохранились, тащили на себѣ, ѣсть не давали, кормились тѣмъ, что могли достать по пути у мѣстныхъ жителей. Вся партія состояла изъ 20.000 солдатъ и многихъ офицеровъ. Затѣмъ насъ посадили въ вагоны III класса, заперли и 5 сутокъ везли въ Штральзундъ. За все время ѣзды въ поѣздѣ намъ дали два раза поѣсть: въ Штетинѣ дали по 2 тоненькихъ бутерброда и по стакану какой-то бурды подъ видомъ кофе, и гдѣ-то въ другомъ мѣстѣ — супъ-воду безъ хлѣба. Въ Штральзундѣ насъ заперли въ карантинъ, всѣхъ было около 400 человѣкъ. Половина изъ насъ размѣстилась въ баракѣ на полу, на соломѣ, другая половина, за неимѣніемъ мѣста, подъ открытымъ небомъ. Здѣсь давали слѣдующее: утромъ бурда, именуемая кофе, въ обѣдъ — болтушка съ микроскопическими кусочками мяса и тоже кофе, ужина не было. Вмѣсто хлѣба выдали по 21 карточкѣ на недѣлю на человѣка, гдѣ было сказано, что на каждую карточку мы можемъ купить булочку вѣсомъ въ 100 граммъ. Булочки продавались въ имѣющейся лавочкѣ, стоили 5 пфениговъ штука, но ни одна изъ нихъ не вѣсила 100 граммъ. Гулять намъ разрѣшали въ маленькомъ дворѣ карантина, обнесенномъ высокой колючей изгородью. Дезинфекція, которой подвергли насъ, носила характеръ не то насмѣшки, не то издѣвательства, зато обыскъ былъ произведенъ основательный: всѣ деньги у насъ отобрали. Грязь въ карантинѣ была неимовѣрная. Онъ скорѣй походилъ на плохо содержащуюся конюшню, нежели на зданіе, гдѣ офицеры и врачи должны были подвергаться дезинфекціи. Тамъ было, насколько я помню, 6 ваннъ, причемъ воды въ этихъ ваннахъ не было. Туда наливалось ея не больше какъ на четверть, и вотъ въ этой водѣ мы должны были мыться. Въ такомъ же духѣ шла и остальная дезинфекція. Наконецъ, 31 сентября докторовъ: Кардо-Сысоева, Александрова, Варгана, Рубцова и меня отправили въ лагерь Ормсъ. Тамъ мы встрѣтили нѣмецкаго доктора Розенбаума. Это — грубый невѣжда. При первой же встрѣчѣ онъ сталъ смѣяться надъ нами, что не всѣ мы говоримъ по-нѣмецки. Онъ говорилъ, что интеллигентный человѣкъ долженъ владѣть минимумъ двумя языками. Про русскихъ врачей, вообще, онъ выражался такъ: «нигиль поссунтъ», «шпиль интеллигунъ». Позже мы узнали, что самъ-то онъ зналъ только одинъ нѣмецкій языкъ, а въ медицинѣ былъ полный неучъ. Онъ положительно не позволялъ намъ ничего дѣлать. Мы исполняли при немъ роль не то какихъ-то фельдшеровъ, не то даже санитаровъ. Шефъ лазарета, если не ошибаюсь докторъ Гранау, былъ просто убожество. Онъ мнилъ себя хирургомъ и выдѣлывалъ съ плѣнными невѣроятныя вещи: резецируя ребро, онъ никогда не трудился опредѣлить, гдѣ находится гной. При резекціи надкостницы не отдѣлялъ. Французскаго офицера, раненаго въ поясницу, онъ до тѣхъ поръ ковырялъ зондомъ, пока не хлынула кровь и больной не погибъ на столѣ же. Кромѣ этихъ двухъ достойныхъ представителей нѣмецкаго врачебнаго сословія, тамъ работало еще 3 врача, нѣмца. Они ровно ни чѣмъ не отличались отъ своихъ товарищей. Неоднократно доктору Кардо-Сысоеву приходилось спасать отъ смерти нашихъ плѣнныхъ, послѣ операцій, которыя продѣлывали эти 5 нѣмцевъ-врачей. Я не помню, по какому случаю нужно было сдѣлать перевязку плечевой артеріи, повторяю, что насъ, и въ томъ числѣ Кардо-Сысоева, къ работѣ не допускали. Нѣмцы долго ковырялись, но перевязать артеріи не могли и, въ концѣ концовъ, Кардо-Сысоевъ кончилъ операцію. Аневризму одной изъ артерій голени они приняли за опухоль, разрѣзали ее, хлынула кровь, и операцію опять кончалъ Кардо-Сысоевъ. Одного раненаго въ лопатку съ раздробленіемъ кости они лечили такъ, что больной умеръ у нихъ на столѣ. Одинъ изъ упомянутыхъ врачей схватилъ фолькмановскую ложку и настолько энергично сталъ чистить рану, что оттуда вылетали громадные куски костей и кровь забрызгала даже потолокъ. Вольной погибъ отъ кровотеченія. Изъ-за экономіи въ спиртѣ при стерилизаціи матеріала аутоклавъ доводился не выше какъ до 35—40°. Рожа свирѣпствовала. Въ баракахъ съ 50-ю больными пораженныхъ рожей было 35. Въ маѣ мѣсяцѣ привезли человѣкъ 100 русскихъ плѣнныхъ, пораненыхъ гдѣ-то на работахъ. Ихъ заперли въ отдѣльномъ блокѣ и никого туда не пускали. Намъ удалось узнать, что и плѣнные работали на французскомъ фронтѣ въ огневой полосѣ нашихъ союзниковъ и были переранены шрапнелью и гранатами французовъ и англичанъ. Въ октябрѣ мѣсяцѣ изъ нашего лагеря забрали человѣкъ 300 на работы въ крѣпость Мецъ. За все время нашей работы намъ разрѣшили только 3 раза выйти гулять, подъ конвоемъ нѣмецкихъ солдатъ съ ружьями, за проволоку. Все остальное время мы гуляли только въ предѣлахъ лазарета. Общеніе съ плѣнными въ лагерѣ было запрещено. Плѣнные голодали и подвергались всевозможнымъ истязаніямъ. Въ декабрѣ 1916 г. я былъ высланъ въ лагерь Раштадтъ, гдѣ и встрѣтился съ вами».
