Потом они вышли на пирс.

Линкор «Куин Элизабет» стоял у причальной стенки, чуть накренившись на борт и с повреждениями руля после налёта. Черчилль долго смотрел на неё, потом перевёл взгляд на адмирала.

— За неделю исправим, сэр, — пообещал адмирал. — Не больше.

— Буду надеяться на ваш оптимизм, — кивнул Черчилль и пошёл дальше.

Следующим пунктом программы значился аэродром Ли-он-Солент.

По прибытии ему коротко доложили о состоянии морской авиации — вылеты, потери, готовность. И уже в конце, с заметной долей удовлетворения, комендант добавил:

— И даже трофей есть, сэр.

У края стоянки стояла «Штука». Ju 87 — подбитая, со снятыми капотами, с пробоинами в крыле и потемневшей от копоти обшивкой. Вокруг неё возилась целая компания специалистов, вытянувшихся при приближении процессии.

Черчилль подошёл, обошёл самолёт, задержался у крыла. Потрогал пальцем рваный край дыры, стряхнул с пальцев пыль и хмыкнул:

— Я смотрю, у вас прекрасное приобретение. Кто отличился?

— Специальная группа флота, сэр, — несколько сдержанно произнёс комендант базы, капитан Халфхайд, и показал в сторону одноэтажного здания, где в тени развалились несколько человек в лётных комбинезонах. — Сейчас мы их сюда выдернем.

— Не стоит, — Черчилль уже зашагал в ту сторону. — Я прогуляюсь. Мне полезно.

Он подошёл ближе и остановился.

В плетёных креслах, прячась от ветра за диспетчерским пунктом, развалилась большая компания лётчиков. Они обливались потом под летним солнцем, на шеях у каждого красовался жёлтый спасательный жилет — хомут, невероятно похожий на лошадиный. По уставу во время дежурства снимать его запрещалось, и они честно тянули службу на пятой точке, надев эти хомуты и время от времени отгоняя мух.

К ним навстречу рывком поднялся офицер с нашивками командира группы, остальные лётчики завозились, оторвались от кресел и изобразили авиационное подобие строя под названием «толпа».

— Сэр! Командир группы Кросс, — он представился и начал перечислять: — капитан Джеймсон, лейтенант Скотт, лейтенант Хейл, младший лейтенант Браун…

Черчилль шёл вдоль строя, жал руки, кивал. Потом остановился, оглядел лица и спросил:

— А кто из вас принудил немца к посадке?

Кросс замялся.

— Э… одну минуту, сэр!

Он нырнул в дверь диспетчерской, и внутри раздался вопль зверской силы:

— КО-О-ОКС!

Черчилль удивлённо поднял бровь, глядя на дверь. Через полминуты из здания, борясь с завязочками на штанах и с болтающимся на шее спасательным жилетом, выскочил лейтенант. Лицо у него было такое, будто его выдернули из очень важного дела, и, судя по всему, это был не сон.

— Простите, сэр, меня не предупредили о вашем приезде, — лейтенант справился со штанами и первым протянул руку.

Черчилль автоматически пожал и её, глядя на лейтенанта с выражением, в котором смешались любопытство и подозрение.

— Вы не волнуйтесь, сэр, — произнёс лейтенант, перехватив его взгляд. — Я вымыл руки. С мылом. Э-э… то есть… да. Виноват. Лейтенант Кокс, сэр.

— Кокс? — Черчилль прищурился, и в голосе его появилась та самая интонация, которой он пользовался, когда собирался задать неудобный вопрос. — Это не вы пытались срезать мне голову винтом во Франции?

Лёха вытянулся.

— Не нарочно, сэр. Ох уж эти французские самолёты, эти их французские аэродромы…

Черчилль хмыкнул, чуть склонил голову набок и произнёс с той усмешкой, которая была известна всему кабинету министров:

— Хм. Рад видеть, что стреляете-то вы в правильном направлении.

Он отпустил руку Лёхи, повернулся к Кроссу и спросил:

— Как успехи у группы?

— Восемь сбитых за день, сэр.

— Представьте отличившихся, — коротко улыбнулся премьер-министр и, уже уходя, обернулся к Коксу, остановился и произнёс:

— Значит, — медленно произнёс Черчилль, прищурившись поверх сигары, — господин премьер-министр, не удосужился уведомить вас о своём приезде?

Он сделал короткую паузу, оглядел слегка растрёпанного лётчика и добавил с едва заметной усмешкой:

— Вынужден признать: это упущение с моей стороны. В следующий раз постараюсь не заставать вас… в столь интригующем виде.

И продолжил свой визит на аэродром.

13 августа 1940 года. Небо над островом Уайт, район военно-морской базы Портсмут, Англия.

Вечером Лёху вызвали к командиру.

Кабинет майора Кросса, попросту — кусок в гостиной их одноэтажного домика, вопреки всем аэродромным законам, сиял чистотой и каким-то домашним уютом. Единственное место в Ли-он-Соленте, куда комендант аэродрома Полшкуры, капитан непотопляемого авианосца, входил лишь с вежливого разрешения — и от этого тихо бесился.

После обсуждения вылетов, разговор зашел в довольно странное русло.

— Что вы скажете про свой самолет? Есть смысл в крупнокалиберных пулемётах? Или лучше сразу переходить на пушки?

— Как говорила моя девушка, люблю крупные калибры, — Лёха дождался ухмылки командира и продолжил: — Если серьёзно — зависит от боезапаса. На «Девуатине» было шестьдесят снарядов — это даже не пукнуть в приличном обществе. Если будет двести — тогда конечно пушки, и лучше синхронные, через пропеллер.

— Вопрос пока теоретический, — Кросс грустно улыбнулся. — С этими налётами про флотские исследования все забыли. Мы пожарная команда, к тому же без вёдер. Я беседовал с командованием, обещали «Спитфайры», но верится с трудом.

— Оба «Уайлдкэта» в ремонте, — осторожно заметил Лёха. — Можно и со второго снять четыре пулемёта и поставить на «Харрикейн».

Кросс кивнул.

— Снимем. А что скажите по тактике?

— Скажу, что у нас получается хорошо. «Спиты» сверху, «Харрикейны» в ударной роли. Я бы только осмелился рекомендовать больше действовать парами.

— Пара «Спитов», пара «Харрикейнов» и ещё один непарный. — Кросс грустно хохотнул, глядя на свои вытянутые ноги. — Вы летаете хорошо, Кокс, лучший результат в группе. У вас в карточке значится освоенный «Спитфайр».

Лёха вежливо промолчал о количестве своего налёта на «Спите».

— Утром сдадите свой «Харрикейн» Хэнку — ему как раз ваши пулемёты — и забирайте мой «Спитфайр». Ноги пока не дают нормально летать. Что вы там говорили про пары? Пойдёте ведомым к Патрику?

Лёха удивленно посмотрел на командира и произнес.

— Конечно, сэр.

И вот утром, в ожидании очередной тревоги, Лёха развалился на солнышке и блаженно грелся и щурился, как кот, который твёрдо уверен, что день придуман для сна.

Он получил письмо от Гонсалеса и с удовольствием отвлёкся от полётов — полчаса ржал, перечитывая этот опус. Аккуратно написанное, оно пылало явным желанием удавить адресата сразу после вежливого приветствия.

Банкир докладывал, что деньги, вложенные в созданную по его указанию «лабораторию сплавов» в пригороде Латтерворта, успешно освоены и уже демонстрируют впечатляющую склонность к исчезновению. «Лаборатория слива», как едко именовал банкир, функционирует безупречно: исправно пожирает средства, время от времени выдаёт какие-то железяки — лопатки, трубки и сопла, — которые без колебаний отправляются на уничтожение, после чего с тем же энтузиазмом требует новых вливаний, словно её печи топят непосредственно банкнотами.

Финансирование через «Гонсалес ХРЕН», по его словам, можно было бы упростить — сразу разжигать камин или просто прикуривать от пятифунтовых купюр и не тратить время на бухгалтерию.

С «Power Jets Ltd.» всё прошло «прекрасно»: некий Уиттл вцепился в них с энтузиазмом вампира, который давно подозревал, что деньги — это новая кровь, только гораздо вкуснее.

Сам он пребывает в состоянии вполне ощутимой одержимости: сверкает глазами и с полной уверенностью рассуждает о будущем — о каких-то турбинах, самолётах без винтов и немыслимых скоростях.