И вот теперь, с этого дня, с 17 июля 1944 года, и началось с Катериной то, от чего постепенно-постепенно стала она гаснуть… Болезни никакой у нее не обнаружилось, а вот ни вставать, ни делать что-либо она не могла. Верней — не испытывала никакой охоты. Целыми днями лежала, безучастная и к словам, и к просьбам, и к попрекам («О дочери своей подумай, о Полюшке! — не раз в сердцах говорила Евстолия Карповна. — Сама-то ты — ладно, а как ей без тебя жить?!»), почти ничего не ела, вставала только если на двор сходить, а так — ну ничегошеньки ни к чему интереса не проявляла, только неустанно продолжала смотреть в какую-то далекую-далекую точку, которой иногда, как дивному огоньку, неожиданно странно, а верней — отрешенно улыбалась. Чему она улыбалась? Что видела там? А она видела всегда одно и то же: будто в той далекой, горящей точке появлялся Авдюшка и, ни слова не говоря, только призывно заманивал ее к себе: мол, что же ты, где ты, почему не идешь ко мне, я жду, жду, а ты… И вот тут-то она и улыбалась, то ли извиняясь перед ним, то ли обещая: погоди, Авдюшенька, скоро встретимся, я с тобой, Авдюшенька, только с тобой… Так никто и не мог понять, чему улыбалась Катя, а только улыбка эта оставляла у всех тяжелый, беспокойный осадок. Одно время решили кормить Катерину силой — стала отказываться от еды, сварят ли бульон какой или даже просто толченой картошкой, разбавленной свежим молоком, покормят ее — все оказывалось понапрасну: Катю тут же выворачивало, и от унижения, обиды, что все-таки ее вынудили сделать, чего она не хотела, на глазах у Кати проступали две одинокие слезинки. Она не смаргивала их, не вытирала рукой, а просто недвижно лежала, продолжая смотреть в заветную свою точку, и самая боль для всех была тогда, когда именно в эти минуты она вдруг начинала, будто в безумии каком-то, улыбаться. Когда к ней подводили Полюшку, она реагировала на дочь, прижимала ее голову к себе, гладила по волосам, но все это тоже как бы машинально, без чувств, никогда и слова не скажет, не спросит, а если Полюшка что-нибудь скажет сама, например: «Мама, ну когда ты встанешь, поиграться со мной?» — то Катя реагировала только на звук слов, а не на их смысл, поворачивала голову к дочери и смотрела на нее хоть и пристально, но словно не видя ее, словно сквозь плоть дочери…

Умерла Катерина ровно через три недели после того, как не встала в первый раз с постели. 8 августа умерла, а 10-го ее уже похоронили.

Перебралась Варвара в дом Кукановых сразу после войны. То ли на радостях, что пришел конец войне, то ли, наоборот, опечалившись, что так и не вернулся его сын Авдюха, но Сергий Куканов выпил на всеобщем народном празднестве лишку, тут у него и прихватило в груди. Умер Куканов-старший, как в народе говорят, от разрыва сердца, а по-научному — от инфаркта. Варвара забрала двух дочерей (одну родную — Зою, а другую — Полюшку) и переселилась с ними в осиротевший, оголенный, будто обглоданный войной, дом Кукановых.

С тех пор и жила в нем полной хозяйкой, растила двух дочерей-погодков: Зою да Полю.

ГЛАВА 7. ЗОЯ

Первым, кого Полина увидела, — спящего на полу Анатолия. Спал он на животе, в неудобной позе, подвернув под себя левую ногу, а голову, будто боясь, что начнут его, чего доброго, бить, спрятал между руками: накрыл ее широкими, в грубых мозолях, в подтеках мазута ладонями. Пол в доме, чему всегда удивлялась Полина, был земляной, — правда, утрамбованный за многие годы настолько, что не сразу и поймешь это, особенно если заходишь со света. Как-то трудно было представить Полине — еще раньше, в первый свой приезд сюда, что на таком полу можно, например, безбоязненно вырастить малых ребятишек: ведь и простыть могут, и негигиенично, да и просто черт его знает что — в доме земля под ногами. Но именно Анатолий в первый тот день и объяснил ей: «Откуда, говоришь, в человеке вся сила?» — «Откуда?» — не поняла вопроса Полина. «От земли. От земли вся сила в нем!» — и величественно погрозил кому-то дуроломным пальцем. «В других-то домах, при хорошем-то хозяине, давно дощатые настелены», — проворчала недовольно Зоя, погромыхивая посудой, — накрывала на стол. «А пожалуйста, иди к другим. — И, выждав паузу — будет что говорить жена или не будет; она промолчала, — многозначительно, с хитрецой в своей улыбке закончил: — А-а… неохота Тольку на шило менять. Тогда помолчи, помолчи, находка моя зауральская!» Это он так нередко называл Зою: «Находка моя зауральская!» — то ли любя, то ли подсмеиваясь…

И вот опять, только Полина вошла в дом, — прежняя картина перед глазами: Анатолий валяется на полу.

Оставив чемодан у порога, Полина быстренько подошла к Анатолию, склонилась над ним: дышит хоть? Дышал, куда он денется, только с захлипами какими-то, прерывисто, будто вот-вот что-то оборвется в нем. Полина постаралась перевернуть его на спину, а он, почувствовав чьи-то руки, сразу напрягся, засопротивлялся напряженно: мол, оставь в покое, эй, кто там, оставь в покое, едреный корень, — даже и забормотал что-то похожее, но, как ни сопротивлялся Анатолий, Полина все же перевернула его и, подхватив под руки, попыталась оттащить к дивану. Странное дело, с виду хлюпкий — длинный, худущий, Анатолий показался ей налитым свинцом: под руки-то подхватила, а с места сдвинуть не может. «Надо же…» — невольно подумалось ей.

Полина изловчилась, захватила под мышки Анатолия поглубже, поосновательней и таки сдвинула его с места, поволокла к дивану. Анатолий переломился в пояснице, голова его свесилась на грудь, а ноги в огромных рабочих грязных ботинках (как говорят в армии, пятки вместе, носки врозь) тащились по полу, как у расстрелянного или просто мертвого, — такое Полина не раз видела в кино. Она даже усмехнулась слегка сквозь отяжелевшее свое дыхание: ох, мужики, мужики… Как раз когда она усмехнулась, на пороге показалась хозяйка дома — Зоя. Полина, будто они только вчера расстались — на самом деле не виделись несколько лет, — кивнула на Анатолия:

— Ну-ка, подмогни…

Зоя брезгливо поморщилась, махнула рукой:

— Да брось ты его!

— Ну, тебе же говорю! — голос у Полины зазвучал строже, непреклонней: — Тяжело одной… давай-ка…

Вдвоем они взгромоздили Анатолия на диван, перевели дыхание.

— Ботинки с него сними.

— Перебьется! — снова поморщилась Зоя.

— Ишь, гордые все… — Полина, присев в ногах Анатолия, сама стала расшнуровывать завязки. — А того не понимают, что диван вывозит, потом не ему сидеть — вам, всем же хуже от этого…

Пока Полина снимала ботинки, Зоя стояла рядом, полуотвернувшись; глаза ее постепенно стали увлажняться. А потом она и вовсе не выдержала, когда Полина, справившись с ботинками, наконец обняла сестру, расцеловала троекратно, прижала к себе, родную кровинушку, поглаживая нежно по спине, — тут-то и не выдержала Зоя, заревела в три ручья.

— А? Чего? — сквозь сон бормотал Анатолий. — Развылась опять… — И снова провалился в сон.

— Ах, Поля, — плакала Зоя, — жизни никакой нет с этим иродом. Раньше хоть, когда дети поменьше были, немного сдерживался, а теперь никакого слада с ним… Веришь — нет, домой не приходит — приползает на четвереньках, как сегодня, к примеру. Разговаривать не может, только мычит чего-то, а ведь сердце у него слабое, подойду иной раз, не выдержу, послушаю в груди — еле-еле трепыхается там, как замерзший воробушек, а не жалеет себя, нет, отойдет малость — только на валидоле и держится, лицо, серое, мертвое, глаза опрокинутые, бессмысленные, а чуть опомнится — снова на карачках домой приползает…

— Дети-то где? — спросила Полина.

— Слава богу, детей пристроила на лето. В лагере они. — И, заговорив о детях, Зоя даже как будто успокоилась немного.

— Я вот, кстати, тут привезла им… — Полина подошла к чемодану, который оставила у порога щелкнула замками, — крышка, как пружинная, сама открылась.

— Ух ты, — удивилась Зоя. (А разговор о детях Полина повела специально, чтобы отвлечь Зою от слез.) — Заграничный, что ли?