Анатолий спал на веранде, а они все сидели во дворе, и как раз в эти минуты и решилась судьба Зои и Анатолия, о чем Анатолий ведать не ведал и мечтать, наверное, не мечтал.
— Чтоб этого твоего… — Варвара задумалась на секунду, подбирая подходящее словцо, но, так и не придумав ничего, лишь выразительно указала кивком головы на веранду, — у нас больше не было… Поняла? — И серьезным черно-огненным взглядом опалила Зою. Матери Варваре шел уже пятый десяток, и черные — с проседью — волосы, и черные — огненные — глаза, все в ней как будто говорило о гордой непреклонности, о властной и суровой натуре.
Однако не скажи мать Варвара последних слов, не взгляни она так строго на Зою, может, никогда бы и не случилось того, что случилось, и не вырвались бы у Зои те слова, которые разом разделили ее жизнь на две доли: до и после замужества.
— А я выхожу за него замуж! — вот какие слова вырвались у Зои.
— Может, не выходишь, а уже — жена его? — продолжая непримиримо смотреть на Зою, в упор спросила мать.
— Да, уже жена! Представь себе! Да, жена. Да! Ну и что здесь такого?!
— Выходит, ждешь наших поздравлений?
— Мама, — вмешалась Полина, — ну что ты на нее взъелась? — И от этого, от неожиданной защиты сестры, глаза у Зои подернулись дымкой слез — так она была благодарна Полине в эту минуту. — Почему она должна отвечать за Анатолия?
— А ты помолчи, я не с тобой пока говорю. Дойдет очередь и до тебя, если уж так не терпится.
— Уж не хочешь ли ты поссориться сегодня с нами? — не сдавалась Полина. — Почему это я должна молчать?
— Ты для чего ее в Свердловск увозила? Для чего она училась там, техникум кончала? Чтоб за первого попавшегося замуж выскочить?! Я тебя спрашиваю!
— Ты сама ее подталкиваешь! — Полина смотрела на мать Варвару не менее разгоряченным, не менее упрямым взглядом. — Приехал с ней парень, чего ты ее сразу в жены записываешь — лишь бы только обругать, что ли? По старой привычке?
— Ты мне ответь: для чего она училась, если теперь таких с собой привозит?! В дом родной! Я-то кто для вас: мать или какая-нибудь приживалка в чужом углу, нищенка какая-нибудь безродная? Кто я вам?!
— Принялась опять за старое, — махнула рукой Полина. — При чем тут сани, когда разговор о телеге?
— А при том, что если я мать, а вы мужиков в родной дом возите, так хоть везите с разбором. Вот я против Бориса твоего ничего не говорю. Степенный, уважительный. Нет чтоб и Зойке такого завести…
— Поздно уже, мама, — вставила в разговор свое слово Зоя. — Поздно. Я выхожу замуж за Анатолия.
— Нет, ты всерьез, что ли? — удивилась и Полина.
— Всерьез, — поджав губы, не столько проговорила, сколько кивком головы подтвердила Зоя.
Над столом воцарилось молчание.
— Так что́, значит, поздравлять будем?! — Полина опомнилась первой, обняла Зою, расцеловала сестру. Тут-то вот и покатились у Зои настоящие слезы…
— А мое благословение такое будет… — медленно, тяжело проговорила мать. — Не опомнишься — чтоб в доме моем вашей ноги не было. Ни твоей, ни мужа-жениха. Повидала на своем веку — хватит наш род корежить да умерщвлять. Вот такое мое слово. Последнее.
— Опять вражду в доме насаживаете?! — не выдержала Полина, перейдя почти на крик. — Опять не миром, не ладом жить будем?! Ох, мать Варвара, смотри, останешься одна-одинешенька, горькой бобылицей. Детьми разбрасываться — только сук под собой рубить!
— А тебе, Полина, второе мое слово: кто не мятая — та еще не курица. Вот потопчут тебя петухи, повыдергают на затылке спесивый пух — тогда и кудахчь. А пока — цыц мне!
— Как же, ох, испугалась я, мать Варвара, так уж испугалась твоих окриков! Все безгрешной хочешь быть, а сама Зойку и толкнула в объятья Анатолию.
— Ну да, опять у вас мать виноватая. Сказала — и на том кончаю: чтоб этакого в моем доме не было!
На другой день, проспавшись, Анатолий собрался уезжать из поселка. Зоя пошла его провожать и домой не вернулась: даже не попрощавшись ни с кем, — видно, сама от себя не ожидала такого, — уехала вместе с Анатолием.
Недели через три — уже в Свердловске — Полина получила от Зои письмо: в Сибирь с Анатолием они решили не возвращаться, остались в доме у Анатолия, под Кременчугом; расписались. Свадьбы никакой не было, так — небольшое застолье, и все.
Полина тут же послала телеграмму:
«Поздравляем. Желаем счастья. Мама. Полина. Борис. Женя».
ГЛАВА 5. ВАРВАРА
Родив Зою, жила Варвара в той самой «малухе», где совсем недавно, всего-то год назад, квартировал Егор Егорович Силантьев. Жила Варвара отделенно, замкнуто от всех, Илья Сомов и слышать ничего не хотел о внучке, хотя в душе глубоко переживал о случившемся; мать Евстолия Карповна, как ни точила ее обида на старшую дочь, все же жалела Варьку, иной раз и рада бы потетешкаться с внучкой, но Варвара уже на пороге «малухи» встречала таким злобно горящим взглядом, что мать поневоле пятилась и, приговаривая: господи, господи! — уходила к себе… Запросто у Варвары могла бывать только Катя, она и помогала во всем старшей сестре, и с Зойкой сидела, когда надо; без Кати, конечно, Варваре пришлось бы совсем худо.
К потолку в «малухе» были прикреплены две упругие стальные пружины, от пружин вниз тянулись толстые, из крученой нити, веревки, которые намертво привязаны к зыбке; в зыбке этой качалась когда-то сама Варвара, в ней же выросла и Катя, и теперь вот пришла очередь за Зойкой…
Беленькая, с ясными глазами, все время улыбающаяся, как только ни взглянешь на нее (она лежала и будто всегда ждала, когда кто-нибудь посмотрит на нее, склонится над ней или скажет что-то), Зойка радости Варваре не приносила. И разговаривала с Зойкой, и улыбалась ей, и тетешкалась только Катя, Варвара же смотрела на дочь так, будто не видела ее, — мысли Варвары, казалось, были далеко-далеко…
На этажерке, рядом с фотографией Гошки — сына Силантьева, стояла теперь фотокарточка Егора Егоровича. Все, что осталось у Варвары от них, — это две фотографии…
Иногда, оставив Зойку с Катей, Варвара, постаревшая на лицо, а телом — игра природы — цветущая, как всякая молодая роженица, накинув вязаный черный платок на плечи, отправлялась на поселковое кладбище, садилась на скамейку, которую, вместе с оградой, сделали товарищи Силантьева по работе, и подолгу сидела здесь, вглядываясь в памятник, на верхушке которого, на остром штыре, сверкала красная звезда; и сидела Варвара, как будто надеялась, что долгое безутешное созерцание памятника поможет открыть ей какую-то тайну, излечит ее от тоски и горя. Не было больше в живых Егора Егоровича, и этого Варвара никак не могла осознать до конца. Не могла принять ни сердцем, ни умом: оттого и случилась с ней та беда, уже после его смерти: она ведь была сама не своя, обезумела от горя, а кто поймет это теперь, кто посочувствует? Разве только Катя…
Никто не знает, что было бы между ними — Силантьевым и Варварой, может, счастье, может, горе, а скорей всего — любовь настоящая, потому что не только живого, но и мертвого продолжала хранить в душе Варька. А ведь тогда, когда нашло на нее помутнение, она не столько любила, сколько ненавидела Силантьева. Мертвого ненавидела! Не могла простить ему, что не уберегся, погиб, нет его, а она-то — жива, что ей-то теперь делать, куда деваться со своей любовью?! Понять невозможно — да и кто понять еще захочет? — как она тогда могла… как?! Не в первый раз, конечно, появлялся в их поселке Клим Головня по кличке Башка-Зародыш, но в тот раз, видно, подослал его сюда сам сатана. Был Клим ремонтником, родом из Свердловска, но мотался по всей области — ремонтная их контора «Уралдомнаремонт» обслуживала многие металлургические заводы. Голова у Клима по своей форме напоминала тыкву, и то ли из-за этого, то ли из-за своей фамилии, но иначе чем: «Эй, Клим Башка-Зародыш!» — никто его в поселке не называл. Удивительной чертой обладал человек — не обижался. Ухмылочки, усмешечки, балагурство, драки, скандалы — тут он был первый мастер, дрался с ним не один раз и Авдюха Куканов (ясно из-за чего: приставал Клим к Варваре), драться оба умели, а главное — любили драться, но если Авдюха после переживал, что ходил весь в синяках и ссадинах, то Климу это было все равно (а чего ему? — поселок чужой, люди чужие — плевать на все!), и даже больше — когда он ходил в синяках или с подбитым глазом, это как будто шло ему, оправдывало едкую, но меткую кличку «Клим Башка-Зародыш».
