— Когда-то… — начала говорить Надя, а он смотрел, как шевелятся ее губы, как образуются на щеках ямочки; как словно подается ее взгляд вперед, когда она расширяет глаза, а длинные темные ресницы вздрагивают и вдруг опускаются вниз; как лицо ее приобретает в этот краткий миг — веки опущены, кончики ресниц дрожат — выражение тайны, тонкой грусти; а когда она открывает глаза, они начинают светиться глубоким, искрящимся каким-то интеллектом. — Когда-то, — говорила она, — когда я была совсем маленькая, я едва не утонула, но меня спас один мальчик, меня и еще одну девочку…

О чем она говорила? Странно ему было слушать о том, что он уже знал, пережил когда-то, видел, делал все это, жил так; это было или одно и то же, или разное, но нечто общее, пережитое вместе с ней.

— И тогда… — говорила она, а он все больше убеждался, что он обретает, не вспоминает не восстанавливает, но обретает. Он почти не слышал, что она говорит, но внимательно вслушивался в то, о чем она говорит.

— Но откуда ты знаешь, что меня зовут Алеша?

— Знаю, — ответила она.

У нее был мягкий овал лица; нежная, чуть смуглая кожа придавала лицу утонченность; подстрижена она была очень коротко, под мальчишку, но тонко, со вкусом, — отсюда детскость и мягкость ее черт; веки нежно-голубые — от искусно наложенной тени. Умный и даже чуть насмешливый взгляд дополнял ощущение интеллекта, исходившего, казалось, из каждой черты ее лица. Лицо это было сплавом зарождающейся женственности, утонченности, интеллекта и одновременно детскости, простоты, мальчишеской бесшабашности. Руки ее, нежные и тонкие, казались прозрачными, невесомыми, движения их были исполнены красоты. На шее, с правой стороны, сквозь смугловато-прозрачную кожу слегка проступала тонкая жилка, она напряженно и трогательно пульсировала.

— И тогда, — продолжала Надя, — уже тогда… я…

Как странно она рассказывала о себе: как будто они были знакомы тысячу лет…

Потом было, что мчался поезд, мелькало за окном все то же, что и прежде, — и леса, и поля, и домики, и люди на станциях, но все это не существовало для них… но вдруг поезд замедлил ход, они взглянули в окно, а за окном уже город Казань. Они удивились, рассмеялись, что-то снаружи поезда зашипело, загрохотало, вагоны словно в судороге, в последний раз дернулись, и тут поезд стал, как будто и не мчался никогда. Теперь под окном и перед окном была площадь, на площади вокзал, а на вокзальной площади ходили люди, совсем не татары, безо всяких сабель, лошадей и усов. Тут они увидели, что на них с перрона через окно смотрят два молодых парня, один в рубашке белой, а другой в черной, и тот, что был в белой рубашке, носил как раз пышные, густые черные усы; странный был это татарин, если бы он не был русским! Эти два парня смотрели, конечно, на Надю, один что-то сказал второму, второй согласился, рассмеялся, усы его, черные, как и Алешины бакенбарды, запрыгали, заулыбались; парень помахал Наде рукой и послал ей воздушный поцелуй. А Надя на это не рассердилась, почему-то весело взглянула на Алешу, рассмеялась и помахала рукой в ответ. И в который раз в жизни у Алеши защемило сердце.

Они поднялись и пошли из купе на перрон, потому что Надя сказала: «Это ведь Казань. Здесь долго стоим». Алеша кивнул, и они пошли. И когда выходили уже из вагона, навстречу Наде, странное дело, протянулась сильная мужская рука, и кто-то почти нахально сказал: «Пожалуйте». Алеша выглянул из-за плеча Нади и увидел пышные усы, и белую рубашку, и сильную руку, протянутую вперед; в тот же миг Надя со смехом приняла руку, прыгнула с верхней ступеньки, на какое-то время замерла в воздухе, а затем плавно приземлилась рядом с парнем. Вышел и Алеша, нахмурившись. А Надя на земле смеялась еще веселей.

— Меня, — улыбнулся парень с усами, — зовут Алеша. А вас?

— Вот его, — повела Надя рукой, — тоже Алешей зовут. — И снова весело рассмеялась.

— Товарищи, да в конце-то концов, да дайте же пройти людям! Сколько можно здесь!.. — возмутились выходившие пассажиры.

— Тетя, берегите здоровье, — серьезно ответил парень с усами, — особенно здоровье вот этого дяди… Он, кажется, забылся…

— Хамье! — Мужчина с женщиной уходили от вагона, иногда возмущенно оглядываясь.

Алеша с Надей бродили по перрону; Надя веселилась, убегала вперед, манила-подзывала к себе рукой, но когда Алеша подходил, тут же убегала… Набегавшись, она остановилась напротив женщины, продающей газированную воду, и завела с ней разговор, хороший ли и какой он вообще, город Казань.

— Город-городишко современная Казань… как бы это… город ничего… — улыбнулась женщина, поглядывая на Надю. — Водички казанской не хотите? Отменная водичка.

И как только Алеша подошел, она и ему подала стакан, с двойным сиропом. Алеша пил, было сладко и вкусно.

— Это что, невеста твоя?

— Кто? Она? — показал Алеша.

— А то кто же!

— Невеста, — ответил Алеша, — только…

— …только кто его знает чья, — рассмеялась женщина.

И Алеша с Надей тоже засмеялись.

— Вода вон у вас вовсю бежит, — сказал какой-то мужчина, проходивший мимо.

Вода бежала…

— Ну, счастливо оставаться! — сказал Алеша.

— Приезжайте еще в Казань-то. Поговорим. Вон и сынишка у меня бежит…

— Не-ет! — засмеялись они в ответ, как будто в самом деле никогда не будут больше ехать через Казань.

— Эх, жалко… Сережа, Сергей! — закричала она сыну.

— Чего? Иду же…

— Так что, — развела женщина руками, — до свиданьица! Дай вам бог… Сделал, что говорила-то? — без перехода обратилась она к сыну.

— Спешил и падал! — пробурчал сын.

Они поднялись в вагон, потому что протренькали уже «отход», постояли в тамбуре, поезд тронулся, проводница помахала флажком, дверь захлопнулась. Красная Казань поплыла от них. Постояв и наулыбавшись, они чуть было не взялись за руки, чтобы идти к себе. А когда открыли дверь в купе, там двое те сидят, улыбаются им встречно.

— Это не совпадение, — сказал в черной рубашке. — Это судьба. Рок. Знамение.

— Перст, — добавил второй и пригласил: — Проходите же.

Но не то было удивительным (или странным), что пришлось ехать в одном купе, а что разговор у них с Надей получался очень даже запросто. Они доказывали, что все, что она думает и говорит, ерунда и чепуха, а то, что делают они, наполнено хоть и небольшим, но конкретным смыслом. Но ведь смысл заключается в познании сути человека, говорила Надя, а прогресс всего лишь движение форм жизни, никак не определяющее жизнь как таковую. С чем вас и поздравляем, загадочно улыбались пышные усы. Это мы, значит, кто ракеты строит, которые, знаете, в космос запускают, мы, выходит, ничего не значим (учились они в Казанском авиационном институте), а вот вы, всякие такие, кто пишет и изучает писанину, вы, конечно… Современная литература меня не интересует, горячилась Надя, то есть да, есть и это, но… Вот древняя греческая литература или римская! Мифология! Где все — в абстрактно-обобщенной форме уже сказано о человеке: и как живет, и как любит, и как понимает жизнь… где все давным-давно уже есть и о нас самих… это, знаете, ребята, это да! (Надя только что поступила на филфак Московского университета.) Или вот еще что, вот что…

— Вот что особенно, — сказала Надя, — меня волнует, это один миф… Знаете «Похищение Европы»?.. Как-то отчетливо я представляю, как Зевс, этот великий бог, вдруг превращается в быка и похищает Европу, и они плывут, а потом летят туда куда-то в небеса… Дух захватывает! У Серова еще есть такая картина: бык, Европа, дельфин тут, справа, и море… это ведь любовь! И какая любовь! Я все представляю, — вот я была бы на месте Европы… Как я всегда мечтаю об этом!

— Штучки это все, романтически-девические бредни. Это же просто по мужику тоска, просто-напросто… А подъедь я к тебе, так ты Зевса не увидишь, по морде съездишь или того хуже — плакать начнешь…

— Так ведь ты, — горячо возразила Надя, — ты, Володя (так его звали, парня в черной рубашке), ты ужасно, ужасно маленький!