Он пришел к Пионерским прудам и, присев на лавочку, сощурившись, заметил, что солнце еще светит здесь вовсю. Он обрадовался этому, хотя, занятый своими мыслями, совсем не замечал, что как будто гоняется за солнцем. Солнце было вечернее, не резкое, не горячее, но низкое — глаза приходилось опускать; это хорошо для раздумий. Полуопустив глаза, Алеша смотрел на воду: вода была как свинец и цветом, и тяжестью, — лишь там, где падало солнце, струился красный матовый отлив. Солнце опускалось, опустилось… глаза теперь можно было поднять; вытянув ноги, скрестив на груди руки, Алеша откинулся на спинку. Вид у него был странный, но он этого не понимал.
— Ведь окрашено, — сказала ему мягко, как бы со смешком какая-то женщина. — Вы разве не видите?
Алеша поднял на нее глаза, глаза их встретились, и женщина почувствовала, что разговаривает со слепым. Ей стало неловко за свой мягкий смешок, она виновато продолжила, подойдя к Алеше и помогая ему встать:
— Здесь окрашено, окрашено… как же это вы так?..
Алеша очнулся, поднялся со скамейки, и женщина заметила, что он не слепой, он странный.
— Видите? — показала она.
Он посмотрел на нее, она была вся седая, — как его мать, с добрым, как у матери, лицом, с понятливыми, грустными глазами.
— Вот здесь, — показала она.
Он посмотрел и увидел, что брюки и рубашка у него в краске.
— Ничего, — не сказал, а махнул он рукой и пошел.
Он не заметил, что начал ходить вокруг пруда круг за кругом и что женщина, отойдя в сторону, наблюдает за ним. «Может, случилось что?» — такое у нее было выражение.
А он ходил и вспоминал, что т о г д а, конечно, все было совсем не так, как можно думать сейчас. И что это было? И было ли? Пожалуй, все было, но как во сне; какое-то безумие, наваждение, страсть, отрешение… И он знал теперь, что в нем должен быть протест против всего этого, и протест был, но все-таки не такой, какой бы ему хотелось. В этом протесте он не чувствовал презрения к себе; он себя не презирал. И не понимал, почему не презирает. Ему было горько и страшно, что он лжец, как все другие люди, которых он ненавидит за это, что он обманывает и себя, и жену, и Ларису, и всех людей, кто смотрит на него и думает, что он такой, а он на самом деле совсем другой… И все-таки ни себя, ни Ларису он не презирал. Ненавидел, чувствовал необратимость времени и потому невозможность ничего изменить, но того, чего — как ни странно — хотел всей глубиной души, не было. Тут вдруг ему стало казаться, что он не просто лжец, а лжец вдвойне, что, понимая, что он лжец, он не может достать в себе сил осознать это до конца, как бы не признается сам себе в глубине, что это д е й с т в и т е л ь н о так. И тогда он совсем запутался в себе, чувствуя, что физически протестует против всей этой каши, внутренней неразберихи…
Он подошел к воде совсем близко, остановился и глядел в нее, думая и не видя воды. Он словно обезумел, все в нем кипело, какие-то слова просились наружу, но он молчал. Вспоминался Роман, его улыбка, весь их разговор, их спор с Ларисой, и опять его улыбка, и как хлопнула дверь, как Лариса кричала, что муж негодяй, подлец, а потом как он не выдержал, тоже закричал: «Замолчи! Замолчи!» Всплыло перед глазами лицо Наташи, ее уверенность, что и он не может не лгать; и она, думал он теперь, была права… оказывается, права!
Все расстроилось у него в голове; он чувствовал невозможность думать, в голове были какие-то скачущие, кричащие картины, они нагромождались друг на друга, выше, больше, бесконечно…
И только одна мысль была отчетлива и понятна ему: «Уехать! Скорей уехать!..»
Часть II. ВОЗВРАЩЕНИЕ ЛЮБВИ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Уезжал Алеша вечером следующего дня: он не захотел, чтобы кто-нибудь провожал его, приехал на вокзал один, зашел в вагон, бросил на полку сумку и, выйдя в коридор, раздвинул шторы у окна. По перрону в тусклом освещении фонарей проходили люди, как тени, — с чемоданами, авоськами, корзинами и мешками. Чем ближе подходила минута отправления, тем перрон становился оживленней, тем больше становилось в вагоне людей.
— Кажется, отчаливаем… — сказал кто-то за спиной у Алеши.
Алеша обернулся: рядом, вставляя в мундштук сигарету, стоял полный мужчина в белой тенниске и усмехался-улыбался.
— Я до Свердловска, — сказал мужчина и, чиркнув спичкой, блаженно затянулся. — А вы?
— Туда же, — ответил Алеша.
— К вечеру завтра будем. — Мужчина выпустил дым. — Да, — он улыбнулся, — я ездить люблю. А вы? Ага, кажется, пошел. Плавно берет… — Мужчина с одобрением ухмыльнулся. — Ведь вот научились же. Раньше бывало…
На окна медленно наплывали фонари. Замелькали шпалы соседних линий. Подходили и уходили высокие, как жирафы, зеленые семафоры. Путалась вверху, в сетке скрещенных проводов, сероватая мгла. Веселей и упорней застучали колеса, и вагон начал осторожно и плавно покачиваться.
— …верно? — продолжал мужчина, попыхивая мундштуком и блестя глазами.
— Ну да, — говорил Алеша. — Да… — Он тоже улыбался.
Деревья, дома, штабеля дров или шпал, линии высоковольтных передач мелькали близко, но неясно, как тени крупных под водой рыб. Но вдруг врывалась в окно освещенная железнодорожная станция, и Алеша зажмуривал глаза; станция проваливалась в темноту, он открывал глаза — и снова тени, взблески света, тени…
— Не хотите? — предложил мужчина.
— Не курю.
— А прохладно… Ну что ж, пойду отдыхать, — сказал мужчина. — Всего хорошего.
— Спокойной ночи.
Алеша остался в коридоре; он долго глядел в окно, чувствуя, что на душе у него хорошо и легко. Он думал о многом сразу, представлял, как встретят его дома мать и младший брат Шурка, и улыбался… Улыбаясь, он все глядел в окно, лес вдалеке темнел уже совсем сплошной массой, лишь изредка прерываясь то полем, то каким-нибудь полустанком…
В купе на Алешином месте сидел седенький худой старичок в пижаме и шлепанцах. Алеша шепотом поздоровался, старичок кивнул, добро-усмешливо глядя на Алешу.
— Я давно уже вас поджидаю, хочу попросить… — Старичок поднялся с сиденья, поправил подушку у старушки, спавшей на нижней полке, и снова сел на прежнее место. — Хочу попросить вас поменяться со мной. У меня вот это, верхнее…
— Да, пожалуйста. Пожалуйста…
— Я бы и так, конечно… Но нам утром, — старичок развел руками, — рано выходить… так что… чтобы и вас не беспокоить, и нам удобней…
— Конечно, конечно. Вы бы не ждали меня, ложились…
— Ну что вы, разве можно! Место ваше, законное. Так просто нельзя…
Старичок расправил постель, скинул шлепанцы и, тихонько охая, улегся.
— Вы потом ночник выключите, — попросил он. — Я свет совсем не переношу. Не спится.
Алеша осторожно вскарабкался наверх, забрался под одеяло, выключил ночник и закрыл глаза.
— Вы, видать, до самого конца едете? — шепотом спросил старичок.
— Да, да, до самого, — обрадованно ответил Алеша: ему вдруг очень захотелось поговорить.
— На каникулы, что ли?
— Нет, в отпуск. К матери еду…
— Значит, работаете… — Голос старичка звучал мирно, тихо. — Окончили что?
— Нет, так просто работаю. Не учился пока.
— Ну да, — понимающе сказал старичок, — успеется еще. Дело молодое…
— А вы? — спросил Алеша.
— Мы едем… едем… — не сразу ответил старичок. — Так, по всяким делам… Ну, спокойной ночи.
— Спокойной ночи, — ответил Алеша почти разочарованно, и в тишине особенно отчетливо загрохотали колеса мчащегося поезда.
— А по каким делам-то? — через некоторое время все-таки спросил Алеша, но старичок не ответил.
Алеша вновь закрыл глаза: мягкое, монотонное покачивание начало убаюкивать его. Представлялось ему, как приедет он домой и как все будут рады встрече с ним, ведь так давно уже не виделись… В сентябре он поможет матери выкопать картошку, приведет в порядок малинник, заготовит дров, подрежет тополя, сожжет ботву и хлам, в лес будет ходить, нарубит тычек для гороха на будущую весну, на рыбалку с Шуркой пойдет…
