— Какие стенки?
— Стенки, — повторила Зина, не разъясняя. — Надо, говорит, хоть одного родить, тогда спокойней…
— А-а… — протянул Володя. — Ну конечно, правильно она говорит… В следующий раз обязательно рожать будешь. Вот свадьбу сыграем, квартиру получим — в будущем году точняк обещали, — тогда можно будет. Верно?
— Ну да… У нас одна сегодня сильно кричала, утром…
— Что?
— Кричала одна сильно… «А… а… а…» — кричала. В палатах слышно было. Страшно…
— А ты… ничего?
— Нет, я никогда не кричу. Сама виновата…
— Кричала бы… может, оно полегче…
— Стыдно, Володя…
— Да… — вздохнул он.
— Ну, ты иди давай, — улыбнулась она, и опять жалко, а не ласково, как ей хотелось. — Я устала. Иди, Володечка.
— Я тут гостинцы принес… Ты ешь, не смотри на других, что не едят… Ешь. Быстрей поправишься.
— Спасибо. Ну, иди… Ноги болят, устала… — Зина поцеловала Володю в лоб.
Володя смутился, пожал Зине запястье.
— Жениться-то не передумал? — спросила Зина глухим голосом и отвернулась. — Не забрал еще заявление? (И зачем только она сказала об этом!)
— Да ты что! Я все-таки человек… понимаю… — обиделся Володя. — Вот выйдешь, поправишься чуток, и к майскому свадьбу сыграем.
— Ну-ну… — улыбнулась Зина уже повеселей. — Иди, пожалуйста, я устала… Спасибо, что пришел.
— Ну, чего там… Ты ешь только. Слышишь?
— Ладно, буду. Иди… — Горячая слеза покатилась у Зины по правой щеке.
Володя неуклюже поцеловал Зину: «Не плачь, не надо…» — и торопливо вышел из комнаты.
Во дворе совсем разыгралось солнце, весело чирикали воробьи; где-то далеко-далеко пронзительно свистнула проходящая электричка. Володя постоял на крыльце, послушал, подумал, но какое-то внутреннее раздражение, вдруг нашедшее на него, не оставляло его. Это было даже не раздражение, а злость, злоба, она так и бродила в нем. Каждый раз, когда Зине приходилось ложиться в больницу, он после свиданий с ней испытывал подобную злобу. И всегда проникался отчетливой мыслью, что он гад. Он твердил себе: гад, гад, гад! Жаба, змея, ящерица, ползучее животное… В нем вдруг просыпалась острая жалость к женщинам. Никогда он не страдал за них так, как в эти минуты. Он вспоминал их глаза, вспоминал их бледные лица, черные круги под глазами, замедленные походки, плавные движения, вспоминал их тихие, виноватые голоса…
На этот раз Володя был близок к исступлению, он чувствовал даже физический зуд в руках: попался бы ему сейчас тот мужик!.. Не зная, что сделать, Володя подобрал на земле палку и бросился к ольхе, на которой сидели грачи. Не обращая внимания на дикий гвалт грачей, он начал бить по ольхе палкой. Вот вам, вот вам, приговаривал он. Наизобретали, навыдумывали, а человека в утробе заживо терзают… Придумать ничего не могут, изобрести трудно! Ничего не могут… чтобы не терзать, не рвать, не резать, не кромсать живого человека… чтоб бабы не страдали, не мучились… придумать ничего не могут, не могут!..
Через несколько дней после возвращения Зины из больницы Володя потянулся к Зине, но получил естественный отпор: нельзя! Что-то вдруг так обидело его, что он вдруг со злобой начал думать: «Ну, погоди же, погоди!..» Хотя он понимал, что Зина права, но все-таки что-то всерьез задело его, может, слишком самоуверенный жест, с каким было объяснено — нельзя; может, какая-то властность в голосе Зины, чего он терпеть не мог в женщинах. Он отвернулся от Зины, Зина спохватилась, несколько раз позвала его ласково: «Володя, Володя…», но он притворился спящим и не ответил. Вскоре рука Зины, положенная ему на плечо, расслабла. Полежав немного, Володя осторожно высвободился из-под руки, поднялся с постели и подошел к окну. Он закурил и, смотря в окно, начал как будто о чем-то думать, но о чем, и сам не знал. Выкурив одну папиросу, он закурил вторую и все стоял у окна, думал и думал… Наконец, продрогнув, вернулся в постель, но уснуть долго не мог, ворочался, злился. Спать лицом к Зине не хотелось, если же поворачивался на левый бок, начинало ныть сердце… Володя лег на спину, крепко зажмурил глаза и начал считать до ста. Потом до двухсот. И незаметно уснул.
На другой день после работы Володя заглянул к одной старой знакомой. После любви отодвинулся от нее подальше, откинул одеяло, положил руки под голову.
— Устал, милый?
Он не ответил, прикрыл глаза. Форточка была приоткрыта, весенний прогретый воздух охлаждал его тело. Володя забылся…
Очнулся он от внезапного беспокойства. Даже вскрикнул:
— А?.. Что?..
— Приснилось что-нибудь? Не бойся, ты у меня… Спи спокойно… — Она погладила его по щеке.
Володя грубо отстранил руку. Даже не беспокойство, а страх какой-то нашел на него. Вдруг его словно обухом по голове стукнуло — разом вспомнил Зинины слова: «Не забрал еще заявление?» Он так и подпрыгнул на постели. «Не забрал еще, не забрал еще, не забрал еще?..» — слышалось ему со всех сторон. Володя спрыгнул с постели, начал метаться по комнате, никак не мог найти то брюки, то рубашку, то носок…
— Что с тобой? Случилось что-нибудь?
Володя словно не слышал. «Какая еще свадьба, какая жена? — спрашивал он себя. — Не хочу, ничего не хочу, не хочу!.. Ах, дурак, дурак, осел, болван, ничтожество! — ругал он себя. — Свадьбу решил играть, хорошим захотелось быть, семью создать, игрушечки там, погремушечки, обеды, упреки, скука… Нет, к черту все! Никаких свадеб, никаких семей, никаких заявлений… Теперь она у меня попляшет, теперь нечем ей будет козырять. Никого уже не родишь, не выгонишь теперь с милиционером… Ишь чего придумала, милицию позвала, опозорить решила будущего муженька… Ну, погоди, не бывать по-твоему! Ничего не хочу, ни семей никаких, ни детишек, ничего…»
Выскочив на улицу, он остановил такси, и машина понеслась по адресу. «Быстрей, быстрей!..» — торопил он шофера; тот лишь кивал головой.
Около здания загса такси круто развернулось, завизжали тормоза. Володя, не дожидаясь полной остановки, выскочил из машины; перепрыгивая через ступеньки, побежал по крыльцу вверх, дернул со всего маху дверь… и встал как вкопанный. Дверь не открывалась. Он начал дергать ее, стучать в дверь.
— Да поздно уже, — спокойно сказал шофер. — Взгляни на часы-то…
Володя, словно не понимая, повернулся к шоферу.
— Поздно, — показал шофер, постучал по циферблату.
— Поздно? — рассеянно спросил Володя. — А-а… поздно, поздно…
— Поедешь куда? — спросил шофер. — А то расплачивайся.
— Давай домой, — немного подумав, ответил Володя и назвал адрес.
Дома Володя не разговаривал с Зиной, не встречался с ней взглядом. Но Зине и в голову ничего не приходило, наоборот, она была в этот вечер как никогда беззаботной и рассеянной. Много смеялась. Все спрашивала: «Объявлять в отделе-то или нет?..» Володя мялся, молчал, а она словно не замечала ничего. «Ладно, подожду еще немного, подожду… — напевала она, — А Ларисе я уже сказала, — продолжала Зина. — Ты ничего, не против?» — и даже не дожидалась ответа. То начинала рассказывать, что уже заказала подвенечное платье, здесь будет вот так, здесь вот так, а вот здесь наоборот — вот так… нравится? Володя кивал, она смеялась. «Красивая я буду, понравлюсь тебе!.. Вот увидишь… Скажешь: «Как это я раньше не замечал, что Зина у меня такая красавица?» Скажешь, скажешь…» (Много позже, вспоминая весь этот день, Володя будет говорить себе: «И дуры же все-таки эти бабы! Ох, и дуры!..») Наконец он сказал, что будет спать. Зина быстро расстелила постель, он лег, вскоре угомонилась и Зина. Она заснула быстро и легко, Володя же за всю ночь почти не сомкнул глаз, измучился, накурился до одури.
Из дому он вышел рано утром. Но поехал не на работу, а в загс (на работу он опоздал), сел на крыльце и начал терпеливо ждать, когда откроется дверь…
Заявление он забрал без труда.
Скрестив на груди руки, Зина медленно ходила по комнате. Тоска давила ей сердце. Иногда Зина останавливалась посреди комнаты и начинала пристально всматриваться в какой-нибудь предмет, пока он не становился точкой, а затем расплывался, исчезал… и вместе с этим у Зины появлялось ощущение, что уж дальше этой комнаты ничего не будет, здесь будет все, все… твердила она и, неожиданно очнувшись, начинала мучительно вспоминать, о чем это она только что думала, но вспомнить не могла. Зина раздраженно махала рукой и снова, скрестив на груди руки, продолжала ходить по комнате. Нужно было что-то сделать, как-то освободиться от тоски, и когда она начала уже физически задыхаться от нее, она сообразила подойти к окну и распахнуть его.
