— Нет, ты сначала про следы расскажи, — перебила Наташа, — как ты их исследовал.

— Исследовал. Было. Правильно. Шел ведь снег. Ага… Крупный такой, хлопьями. Я по следам смотрю — свежий след к дому, ну совсем прямо свежий. И не их вовсе. Не ваш. Их-то след я знаю, — обратился он к Ларисе. — Да и вижу еще, что хозяйский след как раз из дому ведет. И давно, видно, ушли уже. Еле-еле так видать. Запорошило. Ага… Ну, свет-то бац в маленькой комнате, и вижу я — пацан какой-то в комнате шныр-шныр, шныр-шныр… Я в окно смотреть не боюсь: он-то на свету, а я в темноте, я все вижу, он — ничего. Глупый. Пацан. Ага… Он, значит, шныр-шныр, ищет чего-то быстро-быстро в шкафу… Мне хорошо все видать… — Нос у Миши совсем раскраснелся; пока рассказывал, успел порядочно измять его. Наташа изредка брала Мишу за руку и убирала ее на стол. Мише это было приятно: и что нос теребил, и что Наташа брала за руку. — Потом, — продолжал Миша, — он что-то нашел. Ага… Схватил в руки, смотрит, смотрит… (Это был Алешин портрет.) Обернулся ко мне, гляжу — рот до ушей… Ах, ты, думаю, ворюга, щас я тебе… Подхожу к веранде — стекло выставлено. Аккуратно, осторожно — рядом с крылечком поставил. Ну, что делать? Полез я в окно. Ага… Скинул полушубок, а все равно туговато идет, толст немного. Но лезу; главное — голову просунуть, а голова прошла свободно. Поднатужился — р-раз!.. — и полетел на пол. Да с грохотом! Не рассчитал. Ага… Бывает. Ладно, думаю. Услышал — так услышал. Все равно деваться ему некуда, ход один — через окно… Встал. Перевел дыхание. Прислушался. Тишина. Ладно. Р-раз дверь!.. Влетаю в дом. Свет горит, а никого.

«Эй! — кричу. — Есть кто?»

Тишина.

«Спрятался», — думаю. А на душе тревога, пятку так и зудит, так и зудит, сил нету. Чует вора. Включил везде свет, ищу. Поискал, походил — никого нет. Ага… Потом, значит, только из кухни выходить — что-то ка-а-ак вдарит по голове! Энциклопедия эта… Ага…

Тут уж ни Наташа, ни Алеша, а за ним и Лариса сдержаться не смогли: грохнули разом, представляя, как бедный Миша получил энциклопедией по голове. Смеялись долго, до слез; Миша в это время растерянно и наивно улыбался.

— Ага… — продолжал он наконец. — Энциклопедией этой… Умная штука, крепко бьет… — Миша потрогал свою голову.

И снова все засмеялись.

— Ага… У меня, значит, искры из глаз, а он мне бух в поддых. Книгой этой…

— Ну и Шурка! Ой, не могу, не могу!.. — заливалась Наташа.

Миша потер кулаком нос, криво улыбнулся, вспомнив, что тогда ему было не так сладко.

— Ага… Он, значит, за печкой спрятался, на выступ наверху встал и стоит. Ждет меня… Колотнул раз по голове да вниз, в поддых, добавил. Выходит, падать пришлось. Я и падаю… Ага…

У Миши на лице было такое наивное, добродушное и в то же время оторопелое выражение, что не смеяться было невозможно.

— Ага… Упал. А потом как схватил его за ногу и давай с ним драться…

— Это с Шуркой-то, с Шуркой!.. — все смеялась Наташа.

— Ага, с ним… с Шуркой этим… Ну уж, дал ему разок! Ага… Деру его, деру, а он молчит. Ага… Ну, не деру, а так. Связал ему руки вот ее пояском, — Миша кивнул на Наташу, — оттащил в маленькую комнату, бросил на кровать.

«Лежи, говорю, ворюга!»

И сам сел рядом на стул. Ага. Отдыхаю. Тяжело дышу.

«Сам ты ворюга», — говорит мне.

«Я-то не ворюга, — отвечаю. — Я по чужим квартирам не лажу».

«Я тоже не лажу по чужим квартирам, — говорит. — Это ты лазишь».

«Да это я за тобой полез. Тебя поймать. Понял, вор?»

«А я тебя хотел убить. Потому что ты вор, а не я».

«Ага, говорю, хитрый больно. С тобой и правда вором сделаешься. Не выйдет! Вот в милицию отведу, там тебе расскажут, кто вор. Отец придет, задаст тебе взбучку. Ага. Если еще в тюрьму не посадят. Ты кто такой? Кто у тебя отец?»

«Я-то знаю, кто я, а вот ты кто такой?»

Долго мы так с ним говорили. Ага. Потом начал он хитрить. Это я так думаю.

«Вот Алеша придет, говорит, задаст тебе. Самого в милицию отведет».

«Во-во, пускай побыстрей приходит, говорю, дело есть. Новый год справить. Ага. Да вора на руки сдать».

«Алеша тебе и за «вора» даст! Съездит разок — будешь знать!»

«А он кто тебе, Алеша-то? — усмехаюсь я. — Брат, сват, может?»

«Смейся, смейся! Как раз брат и есть…»

«Вот-вот. То-то я помню твою рожу. Не раз видал, как по магазинам шастаешь, бутылки сдаешь. Ишь нашел себе брата! И откуда только такие братцы берутся? С неба, может, свалился?»

«Из Свердловска свалился!»

«Ого! Далекие края. Только что-то не слыхал, будто у Алеши братья есть. Ага. Не слыхал. Нету таких. Ну, и как изволили добраться? На своих двоих?»

«Ох, и дурак же ты», — говорит мне и вздыхает.

«Ага. Я-то дурак. Зато ты больно умный. По чужим квартирам лазить. Грабить под Новый год».

«Не грабил я. Сказано — к Алеше прилетел. На самолете. Из Свердловска. Понятно?»

«Ага, улыбаюсь, как не понятно. Еще бы. Все понятно. Какой самолет-то?»

«ТУ».

«О, даже «ТУ»? Ну, и как тебе его винты? Ничего, а?»

«Винты! — презрительно фыркнул. — Нашел кого ловить на удочку. Винтов целых двадцать — и все с крылышками. Развязал бы лучше руки».

«Спешу и падаю, — говорю. — Ага. Чтоб снова энциклопедией вот этой получить? Нет, брат, научен горьким опытом. Ага…»

Ну, а что было дальше, вы знаете… — махнул Миша рукой.

— Да ведь Лариса-то не знает! — воскликнула Наташа. Но видя, что Мише не хочется больше рассказывать (дальше неинтересно для него), продолжила рассказ сама: — Мы с Алешей, — Наташа посмотрела на Алешу и улыбнулась, — вернулись на дачу только-только к двенадцати. Новый год на носу, а нам грустно. Мне даже страшно, потому что телеграмму получили, а встретить Шурку опоздали, телеграмма поздно пришла. «Где он теперь? — думаю. — И доберется ли до нас сам?» Все-таки никогда в Москве не был, первый раз из своего поселка уехал, а тут из аэропорта нужно добраться до города, найти Казанский вокзал, — а что именно его искать надо, он еще и не знает, — сесть на электричку, доехать до Отдыха и прочее. Алеша подбадривает меня: ничего, найдет, парню не семь, а, слава богу, уже двенадцать, он вообще сорвиголова… А мне еще потому грустно, что, встреть мы Шурку, можно было сразу поехать к нашим в Москву — нас ждали, а теперь придется весь Новый год проторчать вдвоем на даче и ждать, приедет Шурка или нет, найдет нас или нет. Да если даже и смог бы нас найти, то как нас теперь искать, когда уже ночь, темно? Вот такие у нас думы… Ну, а дверь открываем — и что мы видим? Мы видим, — вспоминая, Наташа снова начинает смеяться, — на нашей кровати, связанный по рукам и ногам, спит Шурка, а рядом на стуле посапывает Миша! Ох, и смеху же было, когда они, проснувшись, начали наговаривать друг на друга… Я прямо чуть по полу не каталась!.. Вот он у нас какой, этот Миша. — Наташа ласково взяла его руку и положила на стол, чтобы не теребил свой нос.

…Поздно вечером Алеша с Наташей проводили Мишу домой. Возвращались на Остужевскую; вдруг Наташа вспомнила еще один смешной эпизод. Однажды, тоже зимой, Миша свалился в колодец. Они слышат — Миша кричит, а откуда — понять не могут, еле догадались. Подбежали к колодцу, заглянули вниз, а оттуда к ним засветились таких два жалких и перепуганных глаза, что мороз по коже прошел. Свалился Миша туда, пробивая лед палкой: наклонился над колодцем, не рассчитал удара, лед проломился, и Миша полетел вниз. Утонуть было невозможно — колодец был широк, лед толст, а лунка в диаметре чуть больше ширины ведра, но и выбраться наверх Миша тоже не мог. «Вот когда я вспомнил, что в школе надо было по канату лазить, мышцы наращивать. Пригодилось бы теперь», — рассказывал Миша позже.

Теперь смеялись над этим — и Алеша, и Наташа. И вдруг… Бывает, что вот делаешь что-нибудь, совершенно уверенный в своей правоте, но неожиданно что-то пронзит тебя: «Как же ты об этом-то не подумал?!»

Так и с Алешей: смех ему показался вдруг обидным для Миши, хотя его и не было рядом.