— Так поехали?
— Ну, смотри, смотри у меня, Володя! — серьезно проговорила Зина. — Обманешь — так… пожалеешь… — И какая-то острая тоска мелькнула у нее в глазах.
Володя распахнул заднюю дверцу машины.
— Прошу!
Быстро сев рядом, он хлопнул дверцей, обнял Зину и крикнул лихо шоферу:
— Как договаривались! В загс!
Машина резко рванула, из-под колес брызнула в разные стороны талая вода…
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Седьмого марта неожиданно приехал Миша; хотя, конечно, не совсем неожиданно — от Миши можно было этого ожидать. Глядя на Мишу, Алеша всегда испытывал некоторую неловкость, хотя был искренне рад каждой встрече с ним. Называл он Мишу (про себя) «добровольный раб». Миша был маленький, пухленький, очень подвижной, почти лысый, но седенький — на висках — мужчина лет тридцати пяти — тридцати шести; на лице его особенно выделялся крупнопористый, мясистый нос, с которым Миша обращался очень жестоко: все время тер его, мял, трогал. Нельзя было без улыбки наблюдать за этой вечной борьбой пухлого, седенького Миши со своим носом. Но, несмотря ни на что, Миша гордился носом: он придавал облику Миши вид самого добродушного и незлобивого человека.
Приехал Миша с подарками; для Наташи он достал из сумки огромный сверток, в котором оказалась симпатичная, с голубыми удивленными глазами кукла, одетая в легкое, светлое, с бантом на шее платье. В пухлых ручках она держала духи «Красная Москва» и открытку. Наташа поцеловала Мишу в щеку, тугую, как крепко надутый резиновый мяч, подхватила куклу правой рукой, прижала к себе (это была мягкая немецкая кукла) и небрежным движением левой руки перевернула открытку. Прочитав ее, она погрозила Мише пальцем, Миша этого только и ждал — начал тоненько, заливисто и счастливо смеяться. Алеша заглянул через Наташино плечо и прочитал:
«Милая мамочка! Когда вы с папой догадаетесь меня родить? Поздравляю, мамочка, с днем 8 марта, желаю счастья, здоровья и успехов в учебе. Дочка Саша».
Ну, это у Миши был конек: приставать к ним с дочкой и почему-то именно Сашей. В прошлую зиму, когда они жили еще на даче, он им проходу не давал с этой Сашей: у всех дети рождаются, а вы даже такую соплячку, как Саша, не можете выдать?.. Ага. Все это, конечно, были шутки, но порой они утомляли, особенно Наташу. Ей всегда казалось, что в таких «внутренних» делах даже шутки неуместны.
Ларисе Миша подарил духи «Бон шанс». Он не был знаком с Ларисой, но знал, что хозяйка квартиры молодая женщина, к тому же работает она вместе с Алешей, поэтому не мог не поздравить и ее, не подарить что-нибудь.
Праздник отмечали в Ларисиной комнате; так как общих интересов не находилось, начали вспоминать, что было когда-то. Воспоминания были веселые, хорошие. Лариса мало знала о жизни Алеши и Наташи на даче, поэтому только слушала. Но слушала с интересом: улыбалась или смеялась вместе со всеми, хорошо представляя, как это все было т о г д а.
Дача Павла Петровича и Лидии Константиновны находилась километрах в сорока от Москвы, в местечке Отдых — недалеко от города Жуковского; в то время Алеша не решался еще порвать с Наташиными родителями, и зимой, когда представилась возможность жить отдельно от них — на их же даче, он с радостью ухватился за эту идею. Может быть, это было лучшее время их совместной жизни, но не в этом дело. Дело в Мише. Дачу нужно было топить два раза в день — углем и дровами; ни дров, ни угля не было. Горячей воды тоже не было, никакой не было, даже холодной. Был рядом с домишком колодец, промерзал он страшно, зато у них на этот случай имелось несколько палок, деревянных и железных, с набалдашником на конце, ими и пробивали лед. Ну, да опять не в этом дело. Дело в Мише.
Вошел он в их жизнь странно, загадочно, но прочно и, пожалуй, навсегда (в это время ни Алеша, ни даже Наташа не догадывались, что у «папы» есть «добровольный раб»). Возвращаются они один раз домой — во дворике, у гаража, где обычно стояла летом «Волга» Павла Петровича, лежат дрова. Ладно, спасибо «папе». В другой раз смотрят — машина угля свалена у сарая; уголь тщательно прикрыт от снега листовым железом. Ладно, снова спасибо «папе». Алешу это начало потихоньку раздражать: не любил он благодеяний, о которых нужно помнить потому, что люди делают их не совсем от чистого сердца, а чтобы п о м н и л и, з н а л и. Тут в декабре оттепель ударила, солнце разогрелось, словно весна пришла. Идешь по поселку, глаза щуришь, пальто распахнешь… вдруг через тропинку, с сосенки на сосенку летит по воздуху рыжий бельчонок, распластав пушистый хвост. Гикнешь что-нибудь, рассмеешься, а уж тот далеко, он у себя дома… Вот так однажды подходят они к даче, открывают калитку, идут по тропинке — и вдруг перед глазами огромная, высочайшая снежная баба. Тут уж, конечно, не «папа», кто-то другой постарался, спасибо… Наташа вскрикнула от радости, восхищенно ударила в ладоши, подбежала к бабе, давай на нее смотреть, разговаривать с ней, а сама смеется так тоненько… как маленькая. Ну, и Алеша рассмеялся… Смотрят они на бабу и смеются… Баба ростом стоит метра три — как только сделали такую! — на голове ведро, на ведре соломенная шляпа — совсем смех! Глаза-угольки посверкивают на солнце, губы обрамлены ярко-алой тряпочкой, а чуть выше нижней губы маленькие черные угольки выложены — зубы, и баба как будто весело и во всю мощь смеется, да странно как-то, то ли черными, то ли белыми зубами! На шее у бабы малиновый в белом горохе платок углом вниз, а на груди угольками выложено:
Я САША, ЗДРАВСТВУЙТЕ!
Тут они смотрят, а на завалинке сидит дяденька: толстенький, кругленький, в тулупе, в меховой шапке — и босой. Он поманил их пальцем, сказал:
— Это я сделал. Миша меня зовут. А вас я знаю. Вы Наташа и Алеша, Я вас давно знаю. Ну, и люблю, ага.
Так и сказал: «Давно знаю. И люблю». Потом снял с головы шапку (с седенькой его лысины пар повалил), говорит:
— Вы не смотрите, что я босой, — кивнул на ноги. — Жарко в валенках-то. Отдыхаю вот…
Так они и познакомились с Мишей. И вот теперь смеялись, вспоминая это знакомство. Больше всех смеялась почему-то Лариса — заразительней всех. Она хорошо представляла Мишу в тулупе, пар с головы валит, а ноги босые, рядом валенки валяются, — чудак человек!..
Но были случаи поинтересней.
— Давай-ка, Миша, — попросил Алеша, смеясь, — лучше про Новый год расскажи. Как ты его встречал.
Не успел Алеша сказать, как Наташу прямо затрясло от смеха.
— Ага, встречал, — согласился Миша, поднял рюмку и со словами: — За здоровье женщин! — выпил. — Дело было так, — начал он. — Новый год на носу… Уже, значит, тридцать первое декабря. Ага… Долго думать я не думал, решил — пойду к ребятам, поздравлю с наступающим… Живу-то я рядом, в Жуковском, — объяснил он Ларисе. — Купил вина, подарки, пошел. Иду, ага… А вечер хорош, морозец, нос так и щиплет. Лес потрескивает, темно, но звезды. Звезды, ага… Подхожу к даче, значит…
— Нет, ты сначала про предчувствия свои расскажи, — перебила Наташа. — По порядку рассказывай.
— Ну да, про предчувствия эти… Я когда шел, предчувствие у меня какое-то. Не то, мол, что-то. А что не то, не знаю. А предчувствие свое я по пятке определяю, она зудит у меня. У меня когда жена заболеет или ребятишки, сразу предчувствие — пятка так и ноет, так и ноет. Правая пятка. Ага… Ну, и тут ноет. И ноет, и ноет. Я говорю ей: не ной, значит. А она — свое, ноет, не слушается. Это я могу иногда — внушать. Скажу: не ной — значит, она и перестанет. Слушается…
— Он телепат у нас, — сказала Наташа.
— Телепат не телепат, а бывает. Случается. Ага… Но тут ничего такого. Я, понятно, ушки на макушку. К дому подхожу, к даче… Ну да, так и было… Смотрю — света нет в большой-то комнате. Ну, нет так нет, бывает. Может, думаю, к своим уехали, в Москву. Жалко. Ага… Ну, иду дальше, во двор захожу. Вижу, на кухне ровно бы свет мелькнул. И погас. Если бы не предчувствие, я бы ничего. Может, они вот сами и включили. Ага… А тут нет, не то что-то… Бегом-бегом — и к дому. Заглядываю в окно — темно. Совсем темно. Ага… Вдруг бац свет в маленькой комнате, а в комнате вижу я…
