«Нетерпимость ко лжи», — отвечал он.
«Ах, это!.. — восклицала она. — Нет, Алеша, что-то тут не так… Не терпишь ложь? А ведь иногда и сам лжешь. Ну, в маленьких таких случаях, когда как будто и не лжешь, а так… недоговариваешь. Так что не успокаивай себя, не говори себе, что ты не лжешь, что ты хороший. Знаю я, почему ты моих не любишь: у них, мол, и есть все, а люди они дрянь, а у меня хоть и нет ничего, а я хороший… Так ведь все для себя хорошие!»
— Привет! — услышал он Наташин голос — Купил?
— Что? — не понял Алеша. — Что купил? — Одновременно ему пришлось отвечать на приветствия Наташиных подруг.
— Как что? Билеты! — Наташа рассмеялась. Она лукаво поглядела на подруг: «Ох, и Алеша у меня!»
— А-а… — вспомнил наконец Алеша и слегка повел рукой в сторону (они договаривались пойти в кино). — Забыл… Не забыл, — тут же оговорился он, — некогда было…
Наташа молчала; почти не было заметно, что она обиделась. Они попрощались с Наташиными подругами и выходили уже из университета.
— У нас там история одна вышла с Евгением Яковлевичем… помнишь, я тебе рассказывал? — начал объяснять Алеша.
Наташа кивнула, но кивнула холодно.
— Ну вот… Оказывается, у него любовница есть, а у любовницы ребенок как будто родился. Чудеса в решете!
Они пошли по проспекту Маркса, затем вверх по улице Горького, к кинотеатру «Россия». Хоть было и холодно и все, кто шел по улице, спешили и кутались в пальто, все-таки мужчины оглядывались на Наташу. Все на ней светилось белым: сапожки, дорогая доха, пуховый шарф, сама же она была темная: глаза, волосы, ресницы, брови. Слушала она Алешу как будто внимательно, но без интереса. Почему-то ей все время хотелось возражать Алеше, даже спорить с ним. Ей всегда казалось, что Алеша со своими наивными представлениями о людях ничего не понимает в жизни.
— Он хоть на мужчину похож, — сказала она, имея в виду Евгения Яковлевича. — Подумаешь, изменил жене — какой-то там тюхе… Значит, не слюнтяй он, этот ваш Евгений Яковлевич, настоящий мужчина…
— «Настоящий мужчина»! Посмотрел бы я на тебя, — вскипел Алеша, — если бы этим «настоящим мужчиной» оказался я!
— Ты?! — Наташа остановилась посреди улицы и глядела на Алешу как на чудо. — Ты бы изменил?! — Она странно-фальшиво рассмеялась. — Да никогда ты этого не сделаешь! Никогда!
— Я? Не сделаю? Я не сделаю?! — удивился Алеша, словно был готов хоть сейчас идти и изменить жене. — Почему это я не сделаю? — В то же время ему было приятно думать, что Наташа в нем так уверена, хотя это и раздражало.
— Потому! — ответила она. — Скорей земля провалится, чем ты изменишь. Потому что ты т а к о й. Понимаешь, т а к о й?!
— Какой т а к о й? — обиделся Алеша.
— Да никакой, вот какой! Такой, какой не может изменить, — вот и все.
— Ну, знаешь!.. Это только ты можешь так все извратить и перевернуть! Даже то, что я не способен изменить, ты готова скорей признать за низость, чем за человечность.
— Низость? Какая низость? Любить женщину — низость?
— Не любить! — вскрикнул Алеша. — А изменять женщине.
— Изменять ей потому, что не любишь ее? Да ведь это-то и хорошо, человечно. Не изменять женщине, которую уже не любишь? — Голос у Наташи звучал приподнято. — Б-р-р!.. Тысячу раз прав этот ваш Евгений Яковлевич. Такие женщины, как его жена, того и стоят. Стоят того!..
— А семья, дети, привязанность, честность? Это куда девать? Что бы ты сказала, если бы вдруг узнала, что отец твой, Павел Петрович, изменяет Лидии Константиновне?
— Замолчи! — закричала Наташа. — Ты дурак! Ты просто дурак! Ты думаешь, ты хорош и чего-то стоишь своей преданностью, а ты просто не способен на другое, и твоей преданности цена ноль! Ты просто трус! Да если ты изменишь, ты повесишься на другой же день, а вешаться тебе не хочется, тебе жить хочется, ты боишься смерти, да, да! Ты трус, ты боишься всего на свете: себя, людей, чужого мнения, смерти, жизни, женщин — и в то же время тебя тянет ко всему: и к женщинам, и к людям, и к жизни — веселой, разбитной, бесшабашной, распутной! Но ты трус. Тру-у-ус!..
Алеша, тихо сказав: «Ну да… да…» — как бы только для себя, шагнул в сторону, постоял, подумал… и пошел куда-то. Он сразу обо всем забыл, чувствуя, будто его кто-то со всего маху ударил по лицу. Наташа не решилась догонять его, растерялась, и ей было стыдно; раздраженно хмыкнув, она развернулась и зашагала в свою сторону. Она не очень понимала, почему так делает, но вдруг, ругая себя и Алешу, поехала к своим родителям…
Долго Алеша бродил по улицам, забывшись; шарф его выбился наружу, ноги промерзли, но он хоть и чувствовал это, как-то не обращал внимания на себя. Что ничего особенного не произошло, он знал, но знал теперь — как-то разом, из-за пустяка, что искренние его убеждения не обязательно могут быть поняты, а могут быть высмеяны — и не чужим человеком, а женой, Наташей, человеком самым близким.
Как раз когда Алеша думал об этом, он вдруг лоб в лоб столкнулся с каким-то мужчиной. Мужчина выругался, сказав:
— А в другой раз бакенбарды выдеру!
И ушел, сверкнув глазами.
Алеша подумал, усмехнулся, махнул безразлично рукой, левой рукой потер лоб, потрогал бакенбарды, сказал:
— Я тоже тебе выдеру — бороду.
И пошел своей дорогой.
Он вернулся домой поздно вечером. Дверь открыла Лариса.
— А Наташа где? Да ты что так смотришь?
Алеша глядел устало, уныло, но глаза его как-то нездорово блестели.
— Ее разве нет дома? — спросил он.
— Нет. Ты же поехал ее встречать…
— Значит, к родителям уехала, — сказал Алеша. — Ладно, пускай…
— Снегу-то натащил! — удивилась Лариса, отряхивая Алешино пальто. — Да ты совсем как ледышка! Где ты пропадал?
— По городу ходил. Замерз, — вяло ответил Алеша.
— А лоб-то какой горячий! — воскликнула Лариса. — Заболел, может?
— Знобит…
Они прошли к нему в комнату, Алеша сел на стул, вытянув ноги, прикрыв глаза. Вскоре на щеках его выступил нездоровый румянец.
— Давай-ка ложись лучше, — сказала Лариса. — Я сейчас градусник принесу.
Пока Лариса ходила, Алеша разделся, лег в постель. Температура оказалась высокой — 39,2.
— Ты сумасшедший, — сказала Лариса. — Разве можно с такой температурой шляться по городу? — Она принесла еще одно одеяло, накрыла им Алешу, сверху положила свое и его пальто.
Алеша лежал, тяжело дыша. У него был жар, все тело дрожало, зуб не попадал на зуб.
— Холодно… — говорил он. — Хоть бы согреться скорей…
Лариса вскипятила чай, положила в кружку побольше малинового варенья, подала Алеше.
— Не хочу… не надо… — Ему были лень двигаться.
— Давай-давай, попей немного… А сначала аспиринчику… — Лариса приподняла подушку, помогла Алеше сесть. — Вот так… Выпей аспирин. Вот так… вот и хорошо…
Алеша проглотил таблетку, взял обеими руками кружку — руки дрожали — и начал, обжигаясь, но не чувствуя этого, пить сладкий малиновый чай крупными глотками. Изредка он останавливался, думая про себя: «Хорошо», но вслух ничего не говорил. Выпив чай, он откинулся на подушку, закрыл глаза.
Он хотел спать, но жар мешал ему. Все виделась ему какая-то отвесная стена, к краю которой он подходит, шагает куда-то, а потом летит, летит… и нет конца этому ужасному, томительному падению… Алеша открывал глаза — все пропадало, он шептал:
— Хоть бы уснуть… Стена эта, стена…
— Спи… спи… — шептала рядом Лариса. — Спи, маленький…
Он слышал, что она называла его маленьким, но не очень удивлялся этому, потому что в самом деле чувствовал себя беспомощным, маленьким; ему было приятно, как от матери, слышать этот шепот…
Он снова закрыл глаза, и снова начиналось падение… Только теперь, когда он уже согрелся и даже пылал жаром, ему это бесконечное падение казалось не вниз куда-то, а вверх, что было странно, непонятно, заставляло мозг напрягаться: почему так? почему? — и снова открывались глаза, и Алеша слышал все те же слова:
— Спи, маленький… Ах, дурачок ты, дурачок… дуралей… Заболел, маленький… Надо же придумать такое, — в пальтишке осеннем… зимой по городу… Ах, голова садовая, голова садовая…
