— А-а… пришла наконец. Разрешите спросить, где изволили быть?
Зина не ответила.
— Все молчишь? Ну-ну… А домой вообще-то не мешало бы пораньше возвращаться…
«Нашел себе дом», — подумала Зина.
Она села за стол и, подперев лицо кулаками, начала смотреть передачу. Но не понимала, что показывали, о чем говорили. Все хотела начать разговор с Володей, но язык не слушался. Только было решалась: вот сейчас, сейчас — и не могла. Хорошо еще было темно, Володя не видел, как она мучилась. Он поднялся с кушетки, налил себе вина, спросил: «Будешь?» Зина промолчала. Володя не стал пить, отодвинул от себя стакан.
— Сумасшедший дом какой-то! — сказал. — Совсем взбунтовалась баба. — И ухмыльнулся.
«Нашел себе бабу, — подумала Зина, — телку безответную…»
— Зина, ну что с тобой? — спросил Володя, обнимая ее за плечи. — Ну что ты молчишь, Зинулька?..
Зина высвободилась из объятий, передернула плечами.
— Да! — загадочно сказал Володя. — Да!.. Ну что ж! — Он вновь потянулся к стакану, на этот раз выпил до дна и повалился на кушетку. — Эх-хе-хе… Плохи твои дела, Володомир заморский, князь московский. Нет тебе во родной сторонушке ни удачи, — он ухмыльнулся, — ни бабенки в придачу…
Полежав молча, он поднялся с кушетки, подошел к телевизору, отключил звук. На экране развивались события, люди ходили, уходили, размахивали руками, требовали, сидели на заседаниях, бегали друг за другом, один человек долго целился в другого из винтовки, — убитого показали крупным планом. В комнате была полнейшая тишина, лишь монотонно гудел под напряжением светящийся голубой экран. Володя, стоя у телевизора, смотрел на Зину, потом включил звук на полную мощность. Зина молчала. В стенку застучали соседи — квартира была коммунальная. Володя с сожалением сбавил звук, потом во второй раз отключил его и вернулся на кушетку. Снова на экране развивались таинственные события, но Зина не воспринимала их. По правде говоря, она почти не замечала того, что только что делал Володя.
— Володя… — наконец выговорила Зина, и с этим первым словом ей сделалось легче. Она прокашлялась. — Володя, — повторила она, — я решила рожать. Я твердо решила.
— Ну, наконец-то слышу живой голос! Ей-богу, соскучился уже… — Володя соскочил с кушетки. — Ты что, потому и не раз говаривала, что забеременела? Вот так причина! В первый раз, что ли?
— Я буду рожать.
— Ну, нашла чем удивить! И рожай себе на здоровье. Я мешаю тебе, что ли?
— Не смейся надо мной.
— Не смеялся и не собираюсь! Ну, правда, нашла причину, чтобы целую неделю не разговаривать… Рожай себе, я не помешаю. Давай-ка лучше спать, бай-бай…
— Не помешаешь! Знаю, что уж если решусь, так не помешаешь. Только дочке отца законного нужно!
— Прямо-таки дочке? Ну, может, и дочке, а только насчет отца не знаю… Если одна надумала рожать, так и рожай, не спрашивай про отца. А если про отца заговорила, так не мешало бы и с ним посоветоваться…
— Знаю я твои уловки. Рожать захотела? Ну и рожай, только, мол, не советую, а то могу вообще никогда не жениться. Рожай — не женюсь, не рожай — тоже не женюсь, и без того хорошо с бабой живется. Так, что ли?
— Ну, зачем так глубоко? Я ведь в общем-то не против детей, только надо бы сначала семью создать, так сказать, брак оформить. А то если все начнут без мужей рожать, лихо получится!
— Лихо! А кто тебе мешает мужем стать? Я, может? Другой давно бы уж предложение сделал…
— Другой! Поищи другого-то… мужья теперь на дороге не валяются. Да и зачем же сразу предложение? Надо человека узнать вполне, проверить… Ты вон, например, не очень, оказывается, характером. Надо еще подумать, знаешь…
— Пугай, пугай! «Сразу предложение»! Три года с бабой спать — это ничего, а как предложение делать — «как это так сразу»? Хорошенькое сразу!.. Только вот что я скажу на этот раз: обязательно буду рожать. Женишься — не женишься, наплевать. Из тебя не выйдет человека, так, может, хоть дочь человеком вырастет.
— Ну что ж, давай рожай, давай… Я ведь не против, что ты! Это дело твое, личное! Не мне ведь с бельмом на миру жить…
ГЛАВА ВТОРАЯ
— Тебе выходить, — Алеша показал в окно. — Никитские ворота. — С работы Алеша с Ларисой всегда возвращались теперь вместе.
Лариса вздрогнула, взглянула на Алешу вопросительно туманным, отсутствующим взглядом:
— Мне?.. А ты?
— Я на Манежную. В шесть договорились — встречу Наташу.
— Ну да, понятно…
— Никитские ворота, — объявил шофер.
— Ну, пошла, — Лариса потерла лоб ладонью, нахмурилась, словно хотела что-то сказать, но забыла — что. Сдвинув пыжиковую шапку на затылок, улыбнулась. — Пока! — подала Алеше руку.
— Пока.
Глаза их встретились; они не знали еще, как далеки были сейчас и в то же время как близки были друг другу. Это было примерно так же, как тогда, когда Лариса только пришла в вычислительный центр из экспериментальной мастерской. Она легко разбиралась в схемах, с удовольствием работала на «РАЗДАН-3» — электронно-вычислительной машине. Однажды от заказчика поступила жалоба; жалобу проверили — оказалось, в один из горячих дней Лариса неправильно ввела в ЭВМ программу. Евгений Яковлевич лишил Ларису квартальной премии. Алеша возмутился, вбежал к нему в кабинет и долго доказывал, что Лариса не виновата, потому что не может быть виновата. Это был его главный аргумент — «не может быть виновата». С тех пор между Алешей и Ларисой появилась какая-то особенная близость, которую они, правда, осознали не сразу…
Лариса вышла из автобуса; автобус вскоре был уже на Манежной площади. Алеша озорства ради выпрыгнул из него на ходу с задней площадки. Одевался он всегда легко, небрежно, по-студенчески. Ветер и холод тут же начали трепать его. Алеша постоял на одном месте, подумал, вспоминая, куда идти, и побежал к университету.
До звонка было еще полчаса, он сел в вестибюле на стул, начал ждать… Изредка мимо него проходили студенты. И он мечтал когда-то стать студентом. Дважды поступал, даже трижды, один раз еще до армии, но каждый раз проваливался на первом же экзамене — сочинении. Уж как только не наставляла его Наташа, в то время второкурсница, с которой он случайно познакомился в коридоре университета (тогда она была ассистенткой экзаменатора), что в сочинении главное — не делать ошибок и не писать заумно. Небольшое, простое, без всяких претензий сочинение. Алеша соглашался, но как только добирался до ручки и бумаги, не мог не написать того, что думал, — и получалось любопытно, конечно, но все это не имело никакого отношения к теме сочинения.
С провала на экзамене и началась его дружба с Наташей. Сколько было разговоров, встреч, клятв, ссор, странностей… Как мечтали — уже после свадьбы — жить друг для друга, быть внимательными, добрыми, чуткими… Потом началась жизнь и серьезное узнавание друг друга. Что самое странное, так это неожиданное открытие Алеши: Наташа — истинное дитя своих родителей. Ибо что он узнал о ее родителях? О теще — что глупа, невежественна, деспотична, в то же время думает о себе как об умнице, добрейшей душе, — за все это Алеша возненавидел ее. О тесте — что добр, умен, правда, глуп в семейных делах, рабски подчинен жене, Лидии Константиновне, — за все это Алеша жалел, но и презирал Павла Петровича. Наташа любила своих родителей, это Алеша понимал. Но что считала их идеальными, этого он понять не мог.
«Ну, ты у нас зато идеальный!» — обычно говорила Наташа с издевкой в голосе.
Алешу всегда поражал этот ее злой и циничный тон. Иногда ему приходило в голову, что Наташа презирает его. Он был никто, это понятно, и презирала она его потому, вероятно, что он отваживался судить ее родителей, в то время как у тех по сравнению с ними было все — деньги, квартира, положение. А у него что?
«Правда. Молодость. Любовь», — отвечал он.
«Это есть у всех, — говорила она, усмехаясь, — у каждого в свое время — и любовь, и молодость. А правда? Что еще за правда? Какая правда?..»
