— А если б я вернулся, она ведь не сделала бы ничего, а, Анатолий?
— Старик, друг ты мой сердечный, таракан запечный, о чем ты меня спрашиваешь? О чем? Ты подумай-ка своей головой…
— А что?
— Да если б я жил, как они хотят, я б давно с тоски повесился. Положим, ты женился. Ладно, хорошо, жмем тебе руку, примите наши поздравления. А потом, скажем, жена тебя к себе не подпускает. Ты как должен реагировать? Ты что, старик, на колени встанешь? Или гордо пойдешь своей дорогой? Я скажу тебе прямо: я лично гордо пошел своей дорогой. Я женщин люблю, понимаешь? Ты меня спроси: каких ты женщин любишь, Анатолий? Я тебе отвечу: а всяких, старик. Всех и всяких. Вот что! Я женщин люблю и не могу без них. А те, которые могут… я тем не верю. Врут, как пить дать, врут! Давай эксперимент. Вот ты — чистый, свеженький, ты, к примеру, к женщинам не ходок. А тебя, старик, положим, кладут к голой женщине. И ты, чистюля, что делать будешь? Ты, старик, сделаешь все как надо. Это только те, кто к бабам подхода не знают, те чистые. Они чистые то не потому, что чистые, а что нет в них уменья. А баб то они хотят, ох, хотят, старик…
— А почему так получилось? Потому что Надежда хотела проглотить меня. Она хотела повесить на мне бирку: «Только мой!» и чтоб я больше никому не принадлежал — ни матери, ни старшей дочери, ни внуку. И я сбежал, Анатолий, я не вещь, ты понимаешь? Нельзя человека закабалять так, что уж и дыхания собственного не чувствуешь…
— Нет, тут ты, старик, не прав. Я дышу. Я глубоко дышу. И пусть они попробуют без меня… Развод! Ха! Испугали! Да я, может, уже сто первый раз разведенный, — но это между нами, старик, — и ничего, жив…
— Мыто живы, правильно, а Наталья из-за нас…
— Старик, помяни мое слово: еще ни одна женщина без мужика не прожила. И твоя Надежда образумится, и моя Татьяна… Они еще придут к нам, мы с тобой, как ханы, сядем где-нибудь на топчанах, вот хоть здесь, в ресторане, а чего, вполне прилично, придут, упадут на колени: дорогие наши, любимые, простите…
— Живем-то теперь вместе, правильно, но разве это жизнь? Как две тени…
— А ты думаешь, под землей лучше будет? Хоть так живи, хоть этак, а там окажешься — пожить вовсе не дадут. Жизнь — это проигрыш, старик. Запомни! И сказал эти слова твой друг Анатолий Мельников. Ну-ка, пожми мне руку.
Они и в самом деле встали оба, и Феликс через стол вполне галантно и очень убедительно пожал Анатолию руку; официант, уже давно с интересом наблюдавший за ними, усмехнулся.
— Поговорим дальше, старик…
— Поговорим, Анатолий… Нет, ей-богу, ты молодец, что вытащил меня с работы. Сижу кисну, из рук все валится…
— Я первым делом, старик, как приезжаю в командировку, для начала оглядываюсь. Оглянулся: разрешите с вами познакомиться? И пошла писать губерния… Учти, тайну открываю как другу. Бесплатно.
— Сережа Марчик мне говорит: если б я поцеловал ее, все могло быть по-другому… Дурак!
— Поцелуй — это, конечно, только для начала.
— Ты о чем? Ты о чем говоришь-то?
— А что?
— Сережа Марчик должен был поцеловать ее?
— Послушай, старик, не пойму… Кто это — Сережа Марчик?
— Ну, то-то… Я его выгнал, понял?!
— Правильно, старик. Гони ты их всех в три шеи!
— Всех не разгонишь. Лаборатория развалится.
— Лаборанточки, между прочим, старик, тоже ничего бывают…
— Давно тебя спросить хочу, Анатолий… Как ты живешь, Анатолий?
— Так о чем мы с тобой толкуем! Разведусь, говорит!
— Кто?
— Да Танюха моя, кто еще.
— Какая Танюха?
— Ну, ты, старик, даешь… проявляешь неуважение к другу. Ответь-ка: как зовут мою жену?
— И как ее зовут? — Феликс пьяно хихикнул. — Нет, честно, как ее зовут?
— Официант! — зычно позвал Анатолий.
Подошел официант.
— Как вас зовут? — спросил Анатолий.
— Володя.
— Володя, будь другом. Когда вот этот, — он ткнул пальцем в Феликса, — забудет, как зовут мою жену, ты ему напомни: Татьяна. Договорились, старик?
— Договорились. Вы не хотите рассчитаться?
— А что? Ты нам не доверяешь, Володя? Ты уже нам не доверяешь, да? Извини, старик, но мы еще посидим. Мы еще поговорим…
— Да ваш друг уже засыпает…
— Феликс? Нет, Володя, ты не знаешь Феликса. Ну-ка наклонись малость. — И когда официант без особого желания наклонился, Анатолий прошептал ему в ухо: — Он не спит. Он горюет, Володя. Ты понимаешь разницу?
— Да.
— Так что ты не тревожь нас, не надо. А хочешь, выпьешь сейчас с нами?
— Я на работе не пью.
— Эх, Володя, старик, не знаешь ты жизни. Говорю: сейчас ты выпьешь с нами. Вот у него, — он показал на Феликса, — погибла дочь, старик. Ты понимаешь, девятый класс… Такая была девчонка… Выпьешь за ее память? Если ты человек, конечно.
— Извините, не знал… — Официант поднял рюмку. — Как ее звали?
— Наталья, — пробормотал Феликс.
— За память Натальи, — и выпил. И молча отошел в сторону.
— Вот так, старик, больше он беспокоить не будет. Он человек, и мы люди, и не так часто люди горюют вместе… Эй, старик, не спи, давай поговорим…
— О чем, Анатолий? О чем нам с тобой говорить?
— О тебе, обо мне. О жизни. Не спи, старик. Успеем еще наспаться…
Домой, совершенно пьяных, привез их на такси Володя.
Утром они проснулись каждый в своей комнате. Феликс — на тахте, заботливо укрытый одеялом, Анатолий — на полу, прикрытый потрепанным покрывалом. Женщин в доме не было — ушли на работу. Андрюшка — в садике. Еле-еле выбрались они из своих комнат, взглянули друг на друга…
1982
ПОХИЩЕНИЕ ЛЮБВИ
If my slight Muse do please these curious days
The pain be mine but thine shall be the praise. Shakespeare. Sonnet 38[1].
Часть I. ПОХИЩЕНИЕ ЛЮБВИ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
В конце рабочего дня Алеша подошел к Ларисе.
— Ты не можешь сдать комнату? — как бы между прочим спросил он.
— Комнату? — удивилась Лариса. — А вы что, надумали уходить от родителей?
— Ну да, надумали. — Алеша усмехнулся при слове «родители». — Нам ненадолго, на несколько месяцев. Летом мы куда-нибудь переберемся, — поспешил добавить Алеша.
— Я ведь и не думала никогда сдавать, — Лариса слегка покраснела. — Да вам, может, и не понравится у меня.
— Понравится. Я больше чем уверен…
— Ну, если так… — улыбнулась Лариса. — Приходите с Наташей вечером, посмотрите сами. Знаешь, где я живу?
— Знаю.
В это время мимо них с портфелем в руках проходил зам. начальника отдела Евгений Яковлевич.
— Что, знакомитесь поближе? — мрачно буркнул он. — Давайте, давайте… — В семье у Евгения Яковлевича были неприятности, и он в последнее время ходил мрачный.
— Евгению Яковлевичу наверняка завидно! — бросила в пространство Зина, Ларисина подруга.
Евгений Яковлевич остановился в дверях:
— Знаете что, Зиночка? — и усмехнулся.
— Ну что?
Евгений Яковлевич постоял, поморщился, но ничего не сказал и вышел из отдела.
— Ну, пойдемте и мы, — предложила Лариса. — Зина, ты идешь?
— Сейчас, Лара. Вы идите, я вас догоню.
Выйдя из отдела и спустившись по лестнице, Алеша с Ларисой пошли по длинному светлому коридору; коридор соединял филиал их НИИ с одним из опытных цехов; в этом цехе, агрегатно-сборочном, работал и Алеша когда-то, но потом перебрался в вычислительный центр, сначала лаборантом, позже техником.
— Шумно очень, — покачала головой Лариса. — Как ты только работал здесь, Алеша?
— Работал… — неопределенно ответил Алеша.
Цех был чистый, большой, просторный, но его, казалось, до предела заполнил шум пневматических молотков и скрежет сверл о металл.
