Какие слова говорила Наталья, сколько в них правды, и боли за нее, Таню, и искренности, и все это т о г д а прошло мимо души Татьяны, потому что Наталья в ее глазах была ребенок, несмышленое существо, и Наталье нужно было погибнуть, умереть, чтобы слова ее наконец пронзили сердце Татьяны. Они пронзили ее единственно потому, что были — правдой, и Татьяне так остро, так нестерпимо захотелось правды и в своей жизни, только правды, и одной только правды!
И вот тогда, идя за гробом Натальи, Татьяна поклялась перед памятью девочки: с Анатолием — покончено. Смерть Натальи высветила истину: нельзя жить во л ж и, если хочешь быть человеком. Отринь ложь, сбрось обман, освободись от пут — и ты свободен, человек. В память о Наталье Татьяна должна была сделать что-то решительное, важное, а иначе и жизнь, и смерть Натальи — пустой звук, а ведь на самом деле этот звук был хоть и коротким, но столь мощным и полнокровным. И самое главное — в нем была правда, а много ли ее, правды, в сотнях, даже тысячах других жизней? Конечно, тогда, во время похорон, все это понималось и думалось гораздо сумбурней, не так ясно и последовательно, но одно она поняла четко — так дальше жить нельзя, нужно ломать себя, свои привычки, свои представления о том, что истинно и что ложно. А значит — в первую очередь нужно расстаться с Анатолием. Ну, что такое есть совместная жизнь с ним? Только унижение и обман — больше ничего. И она решилась подать на развод. Пошла в суд и написала заявление. В один день решила, в один день и сделала.
И как ей сразу легко стало, даже не думала, что такое может быть! Развод в сознании связывался с чем-то тяжелым, с горем, а тут — освобождение, окрыленность, просто невероятно! И когда окрыленность? После смерти Натальи… Тоже невероятно! Больше того, сделав один решительный шаг, уже ничего не боясь и не страшась (даже за Андрюшку не боялась, никаких скандалов не боялась, потому что ч у в с т в о в а л а: никто ее одолеть не сможет, никто не собьет с верного пути), Татьяна решилась и на второй шаг: уйти с фабрики, чтобы работать с подростками в инспекции по делам несовершеннолетних. О, она хорошо представляла, каким странным покажется для многих ее решение, знала, как будет кривить губы, к примеру, Анатолий: «К мильтонам? Шестерить? Всякого ожидал от бабы, но такой дури…» Но она-то знала, ч у в с т в о в а л а, что ткацкая фабрика — это у нее случайно, а там, с подростками, с изломанными их судьбами, с исковерканными душами, — там ее призвание, как бы выспренно и высоко ни звучало это слово, потому что она сама прошла через сиротство и обездоленность, через душевное и духовное одиночество, и знает, что это такое, и знает, что такое вовремя сказанное слово поддержки, вовремя поданная рука товарища и брата…
Она теперь все знала о своей жизни. Теперь бы только жить да жить…
Днем Анатолий зашел в кафе, посидел один, и что-то ему сделалось совсем худо. Вышел на улицу. Две ночи, как вернулся из командировки, он провел у очередной знакомой — Лизы (идти к ней больше не хотелось), утром вот сегодня вернулся домой — специально пораньше, будто и в самом деле только что из командировки, в запасе еще три дня отгула — веселись, пей, люби женщин, живи на полную катушку, но отчего-то так муторно на душе… Оглянулся. «Завод подъемно-транспортного оборудования». Та-ак, завод подъемно-транспортного оборудования… Рядом и проходная. В проходной дорогу Анатолию преградил усатый, воинственного вида вахтер.
— По внутреннему позвонить можно? — спросил Анатолий. — Данилову Феликсу Ивановичу?
— Гм, можно, — после некоторого размышления, внимательно оглядев Анатолия с головы до ног, важно разрешил вахтер.
— Какой у него номер?
Вахтер вновь окинул — теперь уже подозрительным взглядом — фигуру Анатолия, но номер телефона сказал. Анатолий тут же позвонил.
— Феликс? Привет! Это я, Анатолий. Да Мельников, какой еще!..
— А, Анатолий! Здравствуй еще раз, — без особого энтузиазма проговорил Феликс.
— Слушай, старик, ты можешь выйти на минутку? Я тут, у тебя на проходной…
— А что случилось?
— Да выйди, тебе говорят. Лень, что ли?
— Ладно, сейчас.
Анатолий явно нервничал, поджидая Феликса, и вахтер на всякий случай вел за ним внимательное наблюдение, изредка со значением покашливая в кулак.
Наконец вышел Феликс. Держался в первую минуту настороженно, важничал.
— Слушай, старик, давай отойдем в сторонку… А то этот жук усатый… — Он кивнул на вахтера. — Зар-раза…
— Ну, что случилось? — спросил Феликс, когда они вышли из проходной на улицу.
— Да ты не бойся, ничего не случилось. Мне просто сказать тебе кое-что нужно… Слушай, ты с работы можешь смотаться? Прямо сейчас?
— Зачем?
— Зачем, зачем… Все вам «зачем» подавай. Мне поговорить с тобой надо, мало этого? Я ведь не знал, что у тебя… Ты прости, старик, ей-богу, не знал… Да и у меня… Понимаешь, зайдем куда-нибудь, посидим, поговорим по душам. Ведь ни разу не говорили, а сколько вместе живем.
— Не знаю даже…
— Да не мнись, старик, не убежит от тебя твоя работа. Черт с ней!
— Да это конечно… Ладно, сейчас позвоню… Подожди здесь.
— Ну, старик, спасибо! Я уж думал — вдруг откажешься. Понимаешь — душа болит…
— Понимаю.
Феликс зашел в проходную, позвонил там куда-то, и через минуту они направились в центр, в один из ресторанов города.
С заказом долго не возились, было все равно. Холодная рыба, маринованная капуста, грибы, салат «Столичный», натуральный бифштекс с яйцом, что еще?
Спиртное, конечно.
Налили.
— Старик, скажу откровенно… Не ожидал. Веришь — комок в горле стоит… Давай за память! Хорошая росла у тебя дочь.
— Спасибо. — Долго слушать о Наталье Феликс не мог.
Выпили. Посидели. Помолчали.
— Я ни о чем не расспрашиваю. Ладно. Разве в этом дело? Наталью теперь не вернешь, а душу чего травить…
Феликс кивнул: да, все так…
— Я приехал, Надежде говорю: «Привет! Как жизнь молодая? Бурлит и клокочет?» Понимаешь, не знал. Как дурак… Извини, старик.
— Откуда тебе было знать…
Анатолий, растроганный, что Феликс понимает его, не осуждает, налил по второй. Спросил:
— Как Надя-то? Держится?
— Понемногу.
— Давай за жен. Чтоб им полегче все же с нами было, а?
— Давай.
Опять посидели, задумчиво помолчали. А хмель начинал брать, хотелось уже говорить, изливать душу, откровенничать.
— Давай вот за что. Мы с тобой соседи. Чтоб помогать друг другу, во всем и всегда. Понимаешь?
— Понимаю. Давай.
Позже они пили не так упорядоченно, да это и не имело значения, потому что главное было — посидеть, поговорить, высказаться, излить душу.
— Я, старик, скажу тебе откровенно… Запутался, да. Вроде знаю, где хорошо, где плохо, а поделать с собой ничего не могу. Как щепку подхватило — и несет, и несет…
— Я тоже ничего не стал объяснять. Чего им объяснять? Они без меня могут прожить, а Надежда нет… она без меня пропадет.
— Точно. Говорит: разведусь, разведусь… А куда она без мужика денется, а, старик? Фанфаронит…
— Вижу, невмоготу ей, а чем помочь — не знаю… Что же она сделала с нами, Наталья…
— А ты загляни в себя. И что там? Там темнота и глубина. И понять ничего невозможно, вот что такое жизнь, старик…
— Она когда приходила ко мне, в последний раз, говорила: ты не любишь нас, папа… А я ничего не понял… Ничего!
— А ты что, истукан? Положим, ты идешь по улице, навстречу красивая женщина. Ты что должен? Пройти мимо? Я тебя спрашиваю, старик, ты живой человек или истукан?
— Все, нет ее… и никогда больше… никогда…
— А больше она тебе уже не встретится… Другая — может, и встретится, а эта, которая прошла, всё — больше никогда. Вот что обидно, старик…
— Нелепо… даже попрощаться толком не дали. Из морга в автобус, потом сразу на кладбище, закопали — и все. Нелепо…
— Потому что правды ни в чем нет, старик. Я все думаю: ну хорошо, положим, я сволочь. Со стороны, может, видней. А я знаю — нет, я не сволочь. Просто я живу, как мне хочется, а они живут, как этого хочется другим.
