Шарфиков опустил голову и замолчал.

Бумагин сидел молча, уставившись на меня. Он не раскаивался, это было очевидно. Он злился. На меня, на Шарфикова и на себя самого.

— У тебя есть что сказать, Илья? — обратился я к нему.

Он злобно посмотрел на меня.

— Нет, — отрезал он.

— Тогда свободны, — пожал я плечами.

Шарфиков вскочил со стула первым и буквально выбежал из кабинета, даже не обернувшись. Бумагин встал медленно, не торопясь, картинно поправляя халат. Пытался показать мне, что он меня не боится.

— Знаешь, Агапов, — негромко сказал он. — Ты думаешь, что всех умнее и что всё контролируешь. Но это не так. И это ещё не конец.

— Каждое твоё действие имеет последствия, — напомнил я. — Не забывай.

Он развернулся и вышел из кабинета.

Что ж, разговор состоялся. Думаю, Шарфиков больше не рискнёт мне ничего делать, он довольно трусливый. А вот Бумагин… С ним война продолжается.

Ладно, разберусь по ходу. Сейчас надо было работать.

Дверь в кабинет открылась, это вернулась Лена.

— Саш, кстати, Остроухова сегодня на приёме, — сообщила она мне. — В кои-то веки не на вызове в деревне. Позвать её?

— Давай, — кивнул я. — Давно пора познакомиться и поговорить.

Лена кивнула и снова убежала, на этот раз за сельским терапевтом. Вскоре вернулась, сообщила, что та сейчас будет.

Остроухова появилась в моём кабинете только минут через десять. Открыла дверь без стука и решительно зашла внутрь.

Галина Фёдоровна Остроухова оказалась крупной женщиной лет шестидесяти. С короткими кудрявыми фиолетовыми волосами и тяжёлым взглядом. Халат на ней явно был чуть ли не моим ровесником.

— Вы меня вызывали? — спросила она таким тоном, будто оказывала мне огромное одолжение.

— Добрый день, Галина Фёдоровна, — для начала поздоровался я. — Присаживайтесь, пожалуйста. Давно хотел с вами познакомиться, всё никак не пересекались.

Она гордо уселась на стул, всем видом показывая недовольство. Странная женщина.

— Ну, я в основном по деревням езжу, — махнула Остроухова рукой. — У меня четыре сельских участка, знаете, какая нагрузка? Утром выехала, вечером приехала. Некогда мне тут по кабинетам рассиживаться.

— Понимаю, — кивнул я. — Сельские участки — это большая работа. Именно поэтому я и хотел поговорить. У нас есть несколько вопросов, которые нужно обсудить.

— Ну, обсуждайте, — разрешила Галина Фёдоровна.

Да, первое знакомство явно не задалось.

— Галина Фёдоровна, вчера ко мне на приём пришла ваша пациентка, — сказал я. — Женщина из деревни, специально приехала в город, потому что была записана к вам на пять часов вечера. Приехала, а вы уехали на выезд. Приёма не было, и её никто не предупредил.

Я замолчал, ожидая реакции. Остроухова ни капли не смутилась.

— А что такого? — она пожала плечами. — Меня вызвали срочно в Малую Осиновку, там бабушка восьмидесяти лет с давлением. Я и поехала. Что мне, старушку бросить?

— Бросать не нужно, — согласился я. — Но можно было предупредить регистратуру, чтобы они перезвонили записанным пациентам и перенесли приём. Это заняло бы одну минуту.

Остроухова посмотрела на меня так, будто я сказал что-то невообразимо наивное.

— Александр Александрович, — произнесла она с лёгким снисхождением. — Это проблемы регистратуры, а не мои. Я врач и лечу людей. Прошу заметить, я не секретарша, чтобы звонить и переносить записи. У меня на участках по тридцать человек в день, мне некогда сидеть с телефоном в руках.

— Это ваши пациенты, — спокойно возразил я. — И ответственность за них лежит на вас. Регистратура не может знать, что вы решили уехать, если вы им об этом не сообщили.

Остроухова фыркнула.

— Молодой человек, — чуть растягивая слова, сказала та. — Я работаю врачом тридцать четыре года. Я начала лечить людей, когда вас ещё и в проекте не было. И все эти тридцать четыре года я сама решала, когда мне ехать на вызов и когда принимать в поликлинике. И ничего, все живы, никто не жаловался.

— Вчера жаловались, — сказал я.

— Ну и что? — она отмахнулась. — Это мелочи.

Даже не пытается признать свою вину. Сложная женщина. Я сделал глубокий вдох.

— Вы не приходите на планёрки, — продолжил я. — Не в курсе всех новостей. Как будто вообще работаете отдельно от отделения. Кроме того, у вчерашней пациентки была неправильно подобрана дозировка гипотензивного препарата. Вы ей месяц назад назначили эналаприл пять миллиграмм при давлении сто семьдесят на сто. Это недостаточная дозировка для такого уровня гипертензии.

— А что не так-то? — она скрестила руки на груди. — Эналаприл нормальный препарат. И по клиническим рекомендациям всегда начинают с малых доз, потом увеличивают.

— Увеличивают при повторном визите, — уточнил я. — Который вы ей не назначили. В карте нет записи о контрольном приёме. Пациентка месяц пила пять миллиграмм без эффекта и пришла сама, по собственной инициативе. А вы в этот момент были в Малой Осиновке.

Остроухова поджала губы. Ей явно не нравился весь этот разговор.

— Послушайте, — недовольно сказала она. — У меня огромный участок, а я одна. Если я буду каждому назначать контрольные визиты и предупреждать регистратуру о каждом своём шаге, то мне некогда будет лечить людей. Я делаю то, что могу, в тех условиях, которые мне предоставлены. И сельские меня любят, между прочим. Потому что я к ним езжу каждый день, в любую погоду. А вы, городские, сидите в тёплых кабинетах и считаете мои ошибки.

— Я не считаю ваши ошибки, — спокойно возразил я. — А хочу, чтобы пациенты получали качественную помощь. И то, что вы ездите по деревням каждый день, это здорово. Но не отменяет необходимости правильно вести документацию и назначать адекватную терапию.

Остроухова посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Знаете что, Александр Александрович? — медленно произнесла она. — Мне через два года на пенсию. Я отработала в этой системе всю жизнь. И видела десятки таких молодых врачей, как вы. Приходили, махали руками, что-то там говорили про стандарты и правила. А через год-два уезжали в Саратов или в Москву. Потому что тут скучно и мало платят. А я остаюсь, и мои бабушки в деревнях тоже остаются. Так что не надо меня учить как работать. Я сама разберусь.

Она встала со стула, давая понять, что разговор, по её мнению, окончен. Но я пока её не отпускал.

— Галина Фёдоровна, — ледяным тоном сказал я. — Сядьте, мы ещё не закончили.

Она остановилась, посмотрела на меня с удивлением. Видимо, привыкла, что на этом этапе люди обычно сдаются и отпускают её. Помедлила, но села обратно.

— Я понимаю, что вы устали, — спокойно заметил я. — Понимаю, что работа тяжёлая, что условия сложные, что вас на всё не хватает. Но это не оправдание для халатности. Пациентка пришла к вам за помощью. А вы назначили ей неправильную дозировку препарата и не назначили контрольный визит. А потом ещё и уехали в деревню, бросив записанный приём. Это не стандарты и не документация. Это конкретный человек, которому стало хуже, потому что его врач отнёсся к нему формально.

Остроухова побагровела от злости.

— Я формально⁈ — возмутилась она. — Да я к своим пациентам отношусь как к родным! Меня в каждой деревне встречают и обязательно кормят! Мне там яйца дарят, молоко и мясо, потому что любят! Вот вам кто-нибудь яйца дарит?

— Яйца — это прекрасно, конечно, — вздохнул я. — Но они не заменяют правильно подобранную терапию. Ваши пациенты дарят вам продукты, потому что вы единственный врач, который к ним приезжает. Они от вас зависят и просто боятся остаться без помощи. Это не любовь, Галина Фёдоровна, это зависимость. И она не даёт вам права работать как вам хочется.

Остроухова гневно уставилась на меня. Да, сегодня утром меня все ненавидят.

— Вы не имеете права, — заявила она, — так говорить.

— Я констатирую факты, — отрезал я. — Значит, так. С сегодняшнего дня, если вы уезжаете на выезд и у вас есть записанные пациенты, то предупреждаете регистратуру. Это обязательное требование, не просьба. Кроме того, я проведу выборочную проверку карт вашего участка. Это моё право как исполняющего обязанности заведующего. Нарушения повлекут за собой штрафы.