Выглядело это такой нелепой постановкой, что мне с трудом удалось не рассмеяться. На сцене – президиум, в лице самого главы, парочки клерков пошибом помельче, и той девицы с глазами убийцы, которую я при первой встрече принял за секретаршу. Внизу, перед рядами сидений – мы. Вынужденные смотреть снизу вверх. Как школьные хулиганы на разборе совета класса.

– Что вы себе позволяете? – так начал встречу Ломов. Ни "здрасти", ни "присаживайтесь" – сразу к делу.

– Вы о чем, Георгий Афанасьевич? – сделала большие глаза Люба.

Если не знать, с кем говоришь – легко обмануться. Стройная молодая девушка, с миловидным личиком, обрамленным белым каре – студентка, комсомолка и спортсменка. Которая ещё и образом этим пользоваться умеет очень профессионально. Сейчас она выглядела так, словно решительно не понимала, что здесь делает, и хлопала густыми ресницами.

Но я-то уже достаточно узнал характер девушки, чтобы понять – она раздражена подобным приёмом. Ну ещё бы, всесоюзно известный сверх, герой и легенда, а должна стоять перед каким-то чиновником, словно нашкодившая школьница на пионерском собрании. Но держалась, волю чувствам не давала.

Как-то само так получилось, что мы втроём стояли у неё за спиной. Вроде, она начальница, а мы ее подчиненные. Но после начала этой, с позволения сказать, беседы, мне на инстинктивном уровне захотелось выйти вперёд и прикрыть Любу собой.

– Партия и правительство поручило нам ответственную задачу. – отчеканил седой мужчина, не отрывая взгляда от лица девушки. – Навести порядок в Монголии, и обеспечить недопустимость повторения инцидентов, имевших место быть в недавнем прошлом.

– Ну так и занимайтесь своей задачей. – дернула плечом Зима. Высоких чинов она не боялась, сама, образно выражаясь, летала под самыми звездами. – Какие-то вопросы к нашей зоне ответственности?

– У меня вопросы к благонадежности вашей группы. – не меняясь в лице сказал Ломов. – Большие вопросы. В условиях военного времени, разговоры и суждения, ставящие под сомнение верность идеалам коммунистической партии, недопустимы.

Со мной в этом мире такое было впервые. В смысле – никто никогда таких разборов, да ещё и с применением партийной риторики, не устраивал. Даже воспоминания в голове зашевелились – в основном, они касались приезды в часть замполитов и их прихлебал.

Здешняя версия СССР с первых дней казалась мне более вменяемой, чем та, что была в родном мире, особенно под закат империи. Меньше пафоса и общих слов, больше дела. Поэтому было крайне неприятно столкнуться с подобным сейчас. Неожиданно, я бы сказал.

– Я эти идеалы строила в те ещё времена, когда вы, Георгий Афанасьевич, ложкой пользоваться учились. – было видно, что Любе стоило большого труда не выдать что-нибудь пожёстче. Например, про пелёнки. – Поэтому, если у вас есть, что по существу сказать – не стесняйтесь. А если вы меня с товарищами вызвали, чтобы почесать своё раздутое самомнение, то мы, пожалуй, пойдём.

Честно говоря, я думал, что после подобной отповеди, Ломов покраснеет, начнёт орать и брызгать слюной. Все же – представитель высшей власти в стране, наверное даже член Политбюро КПСС, а его тут, как котёнка в лужу носом потыкали. Но у того даже глаз не задергался.

– К вам конкретно, Любовь Федоровна, у меня претензий нет никаких. – по-прежнему ровным, лишённым каких бы то ни было интонаций, голосом произнёс Ломов. – Как и к двум вашим товарищам – настоящим боевым офицерам и Героям Советского Союза. А вот к новому члену вашей команды – имеются.

Тут надо было быть идиотом, чтобы не понять – речь обо мне. Видимо, где-то моё недоумение по поводу происходящего услышали, и сделали стойку. Что ж, в таком случае, за чужими спинами мне стоять не стоит.

Сделав шаг вперед, я оставил Зиму за спиной и сказал.

– Ну так озвучивайте, товарищ Ломов. Я за свои слова и сам в состоянии ответить.

Ничего не выражающий взгляд – вот кому в покер надо играть! – переместился на меня.

– Вы человек в структуре Комитета Контроля новый. – произнес чиновник. – Получивший сыворотку не согласно схемам государственного распределения, а купивший ее у преступных элементов. Ваша история – демонстрация того, с чем мы боремся здесь и сейчас. Вам бы стоило вести себя потише, но вы публично выражаете сомнения в целесообразности проводимой на территории Монголии политики Центрального Комитета, тем самым нанося ущерб интересам Советского Союза в этот непростой исторический период.

От обилия казённых формулировок у меня аж челюсть свело. Всегда интересовало – кем надо быть, чтобы вот так разговаривать? Нельзя что ли проще выразится? Мол, Глебов, ты и так на карандаше у всех, кого только можно, а ещё рот свой разеваешь, где не нужно и когда не нужно. Помолчи – может сойдёшь за умного.

Кстати, хороший совет. Мне бы им воспользоваться, но не судьба. Ни в прошлой жизни, ни в этой, я прогибаться под канцелярских крыс не собирался.

– Когда советские войска ведут себя в дружеской стране, как фрицы в белорусской деревне, как-то не получается молчать. – сказал я.

За спиной прозвучало едва улавливаемое даже моим острым слухом: "Ой, баран!" Это Данила, самый непосредственный из группы, так отреагировал на мои слова. А он Любы пошли волны холода. Приятные даже, в некотором смысле. Все же, душновато было в этом помещении.

– Вы сейчас, товарищ Глебов, сравнили советских воинов с фашистскими захватчиками? – уточнил Ломов.

– Я сейчас сказал, что ряд приказов, изданных военной администрацией, можно трактовать, как военные преступления. Например, приказ стрелять на поражение в нарушителей комендантского часа. Или ваше устное распоряжение, товарищ Ломов, о вывозе десятков служащих Монгольской Республики куда-то за город, в сопровождении взвода стрелков. Которые вернулись, к слову сказать, одни. Без других участников прогулки.

Ну, а что? Я тоже слушать умею, не только говорить. Свободного времени было много, и я с удовольствием проводил его с вояками. Не с начальством, но с разведчиками общий язык вполне себе нашёл. От них об этом и узнал. А потом ещё вспомнил фразу, этим типом у дверей гостиницы сказанную.

"А особо говорливые поедут… куда надо, в общем поедут".

Она мне почему-то в память особенно врезалась. И когда я услышал о рейсе за город, сразу ее с этим событием сопоставил.

Я понимал, что вступил на очень тонкий лёд. Ломов, может и обычный человек, не сверх, но он достаточно влиятелен для того, чтобы и карьеру мою, едва начавшуюся, и саму жизнь, загубить на корню. Но сворачивать не собирался. Ещё по прошлой жизни знал – один раз себя заткнёшь, долго потом простить не сможешь.

Судя по раздавшимся за спиной приглушённым проклятиям и вздохам, мои товарищи об этом ничего не знали. Что не удивительно, в общем-то. Они небожители, привыкли за десятилетия к своему звёздному статусу. А я человек простой. К тому же – прошлый Виктор Глебов служил в ВДВ.

– Это правда, Георгий Афанасьевич? – очень холодным тоном спросила Зима. Любой, кто знал ее хоть немного, должен был понимать, что девушка сейчас находится в состоянии контролируемого бешенства.

– Я не собираюсь обсуждать с вами решения, принятые на уровне Политбюро. – не меняясь в лице ответил Ломов.

Вот же рептилоид хладнокровный! Я его только что обвинил в расстреле гражданских, а он даже бровью не повёл! Выдержка у него такая невероятная или он абсолютно уверен в своей безнаказанности.

– Как и я с вами дела Комитета Контроля. А так же внутреннего климата в моем подразделении. Мы закончили разговор.

– Пока, да.

– Хорошего дня, Георгий Афанасьевич.

– И вам, Любовь Федоровна.

Зима крутанулась на каблуках, и нервно вбивая их в ни в чем не повинный паркет, двинулась к выходу из зала. Мы потянулись вслед за ней. Ребята – подавленные. Я – в полной прострации. Я ведь не ошибся сейчас? Люба только что произвела классическую расторговку. Ты молчишь про моего человека с несдержанным языком, я – про расстрелы чиновников монгольского правительства.