– Ой, смотри! Тут ещё одно морское ушко!

Кёко его специально в тарелку Страннику подкинула, лишь бы тот замолчал. Конечно, отдавать ему последнее лакомство особого желания не было – больше хотелось ощетиниться, надуться и спросить, на чьей Странник стороне и разве не помнит он, как они во дворце императрицы кошек едва не пошли на темпуру ради «задорного весёлого бунраку». Однако Кёко хоть и позволяла себе с учителем многое, но не всё. Не признать, что он прав, она не смогла бы даже под угрозой лишения второго глаза. Действительно ведь часто поддавалась эмоциям и действовала импульсивно, а потому ошибалась.

Несколько раз Кёко косилась на ширму, прислушивалась к дребезжанию за ней мисок и болезненному гудению, но снова навестить Мио так и не решилась. Пообещала себе, что сделает это через пару часов, когда доест и всю пищу переварит, но в глубине души знала, что врёт. Если Мио была высокомерной, то Кёко – гордой. Не такой, чтобы разбивать камни твёрдым лбом, но такой, чтобы на кошку сверху вниз смотреть, даже если кошка могла вырасти до её роста.

«А ещё она напи́сала на мой футон!»

– Хмм… – задумчиво изрёк Странник, заглянув себе под ворот кимоно. Кёко тут же перестала смаковать свою обиду и, сложив палочки у пустой миски, подняла глаза. Она уже знала, что Странник так на кумадори свой смотрит, оценивает изменения в нём, кои не скрывает больше, но соблазн отпустить какую-нибудь шутку всё равно оставался.

– Не засчиталось изгнание цукумогами? – спросила она серьёзно.

– Наоборот. Засчиталось. Оно и странно… Я ведь даже вещь из короба достать не успел. Мононоке сам в огонь кинулся – не упокоение, а самоубийство.

– Быть может, для мононоке оно упокоением и было, – предположила осторожно Кёко, пусть идея эта и откликалась в ней такой невообразимой тоской, что непонятно, во что хотелось верить больше. – Пожертвовать собой, чтобы хоть одну девушку от себя же и спасти… Если твой кумадори всё-таки изменился, значит ли это, что Эцуко Мэйрэки переродится и однажды повстречает истинную, а не ложную любовь?

Странник пожал плечами. Лиловая линия на верхней губе и чёрточкой поперёк нижней за всю трапезу так ни разу и не сложились в привычную хитрую улыбку. Он доел, оставив ей лишнее морское ушко, прибрал за собой миски и разлёгся на дзабутоне. Под столом Странник вытянул голые ноги, и Кёко, смущённая, не знала, куда ей смотреть, а потому заняла себя тем, чтобы вновь раздуть в полу ирори. Вскоре запахло табаком, вытащенным из металлической коробочки-инро. Этот табак, нарезанный тоньше человеческого волоса, они купили позавчера на киотском рынке, где зарабатывали себе на гостиницу продажей новогодних подарков. Жаль, недолго – зимы в этом регионе Идзанами жуть какие кусачие! Так вгрызались, будто норовили выдрать из тебя кусок. Из-за того, как худо шло с торговлей, они не могли позволить себе в Киото больше семи ночей. И сейчас как раз зачиналась шестая.

«Киото – муравейник, – снова подумалось Кёко, пока она шевелила кочергой древесно-угольную пыль, смешанную с клеем фунори, чтобы не дымило. – Много людей – много несчастий… Значит, и много мононоке».

– А та девочка, – начала Кёко, – которая караулила нас у лавки ноканси и вручила письмо. Ты вышел раньше меня, долго она там стояла?

– Долго. – Послышался стук когтя по курительной трубке – Странник забивал внутрь пушистый комочек табака. – Сначала просто смотрела с конца улицы, потом перешла на крыльцо чайного дома… И только когда вышла ты – мужчин, видать, боится, – она вплотную приблизилась. Я-то сразу её заметил. Подумал, любопытствует, кто я такой, но, очевидно, она о чём-то другом размышляла. Интересное дитя.

– Настолько ли интересное, что мы туда пойдём?

– Куда? В Симабару? – уточнил Странник, и Кёко кивнула. – Нет.

– Но…

– Забыла, что мы вчера устроили? Нам лучше поскорее покинуть город, пока какой-нибудь досин[19] не опросил очевидцев и, услыхав про двух гуляющих в Новый год оммёдзи, не связал одно с другим.

– Но пожар же потушили!

– Ага. – Странник хмыкнул. – После того как он всего-то весь квартал спалил, превратив дюжину мастерских и чайных домов в труху. Тот, где лавка ноканси, я-то защитил, так огонь пошёл на север…

– А как же зеркальных дел мастер при храмовом комплексе Фусими Инари? А торговец сладостями у Сада камней? Они оба поручили нам свои заказы! Ждут небось и не дождутся…

– Первый жаловался на уродливое лицо, которое в отражениях по ночам возникает и на него пялится – то наверняка унгайке, разновидность цукумогами, «облачное зеркало». Второй же судачил о колодце и грохоте костей оттуда… Это, вероятнее всего, киокоцу – потревоженные останки кого-то, кого однажды в тот колодец скинули. Скорее всего, не мононоке, а призрак. Выясним, в чём точно дело, и разберёмся за несколько часов. А потом уйдём. Сразу же. Я так решил.

Кёко скуксилась, разочарованная, но снова воодушевилась, когда Странник достал из вороха своих сложенных одежд письмо, а значит, всё-таки волей-неволей сомневался. Синяя восковая печать треснула, бумага, хоть и плотная, уже помялась. Каллиграфия на той была безупречной и изящной. Её штрихи Кёко всего минуту из-за плеча Странника рассматривала, пока они шли через Киото в гостиницу, но старые привычки было уже не искоренить – запомнила стихотворение слово в слово, так, что могла цитировать:

«Си-ма-ба-ра», – повторила про себя Кёко, и почему-то в четырёх этих слогах поэзии ощущалось больше, чем в любых стихах. Приличным женщинам название весёлого квартала даже знать было не положено, не то что ведать, чем именно и кого он веселит. В Камиуре, городе храмов, ничего подобного не было и в зародыше, поэтому за развлечениями и удовольствиями все ездили в города покрупнее и подальше. Даже Ёримаса как-то под наваждением саке проговорился Кёко, что по молодости ездил в столичный юкаку[21], где, как он выразился, «чуть не присягнул на верность новым божествам». Конечно, юкаку не только продажной любовью славились – шумные идзакая, театры, чайные дома с азартными играми там тоже были, – но мужчины никогда бы добровольно не стали ходить туда, где нет красивых женщин.

Кёко, впрочем, будь хоть четырежды мужчиной, никогда бы не прельстилась подобным местом. Другое дело тем, что могло там тайно и зловеще обитать…

– Что, если в Симабаре завёлся мононоке? И он действительно опасен, – протянула она, напрочь забыв о том, что вообще-то собиралась в онсен, дабы едкую гарь от фейерверков и огня с себя смыть, и что Аояги уже сложила для неё у входа банное полотенце. – Когда я забирала накидку, то слышала, как ноканси труп самурая обсуждал. Сказал, у него какие-то подозрительные травмы… И принесли его из Симабары, да не впервые там такое происходит. На проделки хатамото-якко не похоже, – сразу оговорилась Кёко. – Оружие в весёлых кварталах под запретом, у ворот сдаётся, так? Да и откуда у женщины такая сила…

– Не столь уж и редкий случай, – всё равно возразил Странник, и под потолком заплёлся горький дым, который он выдохнул, зажав между зубами подожжённую кисэру. – О таком обычно просто не говорят, чтобы клиентов не спугнуть. Чаще, конечно, женщины, до оружия добравшись, не их убивают, а самих себя… Настолько тяжка их доля.

– Но кто-то из Симабары ведь захотел, чтобы к ним пришли оммёдзи! Иначе зачем письмо такое вручать? Это похоже на загадку, зов. К тому же только там я ещё не спрашивала, как мне Кусанаги-но цуруги починить… Вдруг найдётся кто-нибудь, кто знает…