— Хм.

— Вон, на сеновале переоденься. Нашёлся тут недотрога.

Василиса, конечно, полезла подсматривать, пришлось рыкнуть на неё.

Иголок у прачки, чтобы отмерить, сколько ушить не нашлось, мела тоже. На глаз всё. Защипнула тут, защипнула там на рубахе, просто пальцами. Запомнила и к штанам перешла. Загнула, опять защипнула. Потом то же самое с сюрко проделала.

— Материал хорош, я ещё с травками прокипячу, чтобы запах убить. Красавчик будешь. Все девки твои. К Василисе только не лезь.

Коська бы и так не полез. Маленькая где-то метр сорок девчонка, оказывается, достигла пятнадцати лет и её собирались замуж отдавать. Педофилия в чистом виде. Как тут во время родов первых не умереть? Ей ещё расти и расти, а тут бамс и замуж. Не, есть девицы которые к пятнадцати начинают округляться уже. Но у этой Василисы явно позднее развитие. Ребёнок.

— Завтра в обед приходи, готово будет. Грош с тебя.

И пошёл Коська куда ноги повели. А повели они его к терему. Не хотелось в кремлик возвращаться, а идти больше некуда.

А там его сюрприз ждал. Сидит брат Константин на завалинке, прикрыв глаза и подставив свою бородёнку солнцу. День погожий. На небе если и есть с десяток небольших облачков, то все они мимо солнца пробегают. Бабье лето настоящее.

— Брат Константин, а ты чего не в монастыре? — подошёл к монаху парень, когда его Сбышек запустил в ворота.

— А ты мне не указ. Где хочу, там и сижу, — но голос весёлый, прикалывается гад.

— Княжий лекарь Язеп меня учеником взял, — сообщил радостную новость Коська.

— А я? Малыш, я же лучше собаки? — послышалось.

— А я лечением собаки занят был. Зелье варил, да мази накладывал. А у меня теперь не будешь учиться? — взгляд точно, как у Карлсона.

— А Язеп сказал, что греческий нужно учить. Правда, он сказал, что не знает тебя.

— Слушай, Касьян, не хочу я в монастырь. Я тут хочу. Пусть они мёртвым брата Константина считают. Могли же тати меня жизни лишить. Я продам ткани и платить вам буду, и тебя продолжать греческому учить и зелья варить. А???

Дела? Коська даже от неожиданной просьбы прочность в ногах потерял. Сел рядом с монахом на завалинку. Доски нагрелись. Хорошо. Ещё бы конским навозом не воняло и противным запахом козьим с хлева не несло, так вообще филиал рая на земле. Парень прикрыл глаза тоже рожу веснушчатую солнцу подставляя. Он-то не против, пусть брат Константин живёт, вот только что с тем сделают, если настоятель монастыря узнает о сей вольности их брата.

— Брат Константин, я простой малец. Дом дядька купил. Мне не ясна вещь одна. Вот понятно, не хочешь ты в каменной келье холодной жить…

— В деревянной…

— Не имеет значения. Не хочешь в маленькой холодной келье жить, я тут с тобой полностью солида… ай, согласен. Я тоже в кремлике не хочу с кучей народа. Но вот прознают монаси про тебя и придут, да ещё и дядьку… м… анафеме придадут, князю пожалуются, палками побьют, и тебя всё одно уволокут. Может тебе лучше, как это называется — расстричься. Пойти и сказать, что не хочу быть монахом, хочу быть владычицей морскою, ну в смысле мирянином. Будешь зелье варить, продавать, да меня учить. Прокормить мы тебя прокормим. А может ты знаменитым на всё Литовское княжество зелееварцем станешь и от денег… от кун отбиваться придётся. Нас с дядькой кормить будешь. Но это всё после. Ты для себя сначала реши. Думаю, прятаться от игумена плохой вариа… плохая мысль.

Вавель лежал, положив огромную башку на лапы и делал вид, что спит. Коська его по лбу погладил, собак дёрнул ушами, но больше никак не отреагировал.

— Выходим, не дадим пропасть, — за спиною парня брат Константин уверенно кивнул панне Валенсе.

— Ох с этим нападением я всё позабыла. Хотела же коз продать, а завтра уже уезжать, всё сложено и подводы заказаны, и охрана набрана. Что делать-то?

— Коз? — Коська дёрнул себя за нос. У него в селе, когда планы строил, то была у него задумка попробовать делать сыр настоящий, твёрдый. Творог и брынзу какую-то у них в селе делали, а вот сыр нет. И даже ничего о нём не слышали. Про сычуг он читал в книжках про попаданцев. Купить барашка и извлечь из него этот четвёртый желудок не проблема. Котёл большой у него есть. Но тогда точно было не до коз. Самому бы выжить, а вот теперь. Теперь мысль о сыре вспомнилась.

— Да козочек продать надо. Так жалко, — панночка всё время хлюпала носом, всё время глаза на мокром месте, и всё время молитвы читает о царствие небесном для мужа — купца Багумила, и их сына Владзислава.

— И сколько хотите за всех десятерых?

— По двадцать грошей за каждую, — ответил Сбышек.

Касьян цен на коз дойных в Менске не знал, но решил, что это дофига, и на всякий случай присвистнул.

— Ого!

— Хорошо, если всех купите, то отдадим за двенадцать, — сразу вскинулась купчиха.

— Сто двадцать грошей? — решил переспросить Касьян.

— Сто двадцать.

— А кто их доит? Сколько молока дают?

— Приходит женщина и утром их пастух после утренней дойки забирает. Десять, все дойные, а козлят продали. Их сразу разобрали. Козы пушистые и молока много дают. И по краковскому гарнцу бывают дают. (краковский гарнец — 2,75 литра).

— Это? — развёл руками парень.

— Это больше двух кувшинов.

— Хорошо. Дядька вечером придёт и заплатит вам. И познакомьте меня с этой женщиной и пастухом.

— Ох, Матка Бозка, ты мой спаситель, Касьян! — лисья мордочка панночки на мгновение озарилась улыбкой, но тут же женщина принялась реветь в голос, — Ох, как жалко мне моих козочек! Кто же будет о вас заботиться, как я? На кого я вас оставляю⁈

— Рецепт каши брата Константину пока поведайте.

Коська слушать причитания не стал. Он хотел есть как… Он хотел жрать как… Очень хотел. Время уже под вечер, а его растущий организмус набегавшийся, между прочим, ещё ничего не съел за исключением двух утренних пирожков. Он хоть на козью кашу сейчас был согласен.

— Сбышек, а где здесь яйца можно купить и молока?

— Зачем? — великан подозрительно так посмотрел на пацана, словно существует рецепт изготовления бомбы из яиц и молока.

— Пожарить хочу. Есть хочу, — даже для убедительности парень себя в живот пальцем ткнул и тот не подвёл — заурчал.

— Это только утром на рынке. Сейчас нигде не достать, — не стал радовать пацана лях. Ляхи они все жадные. Гады.

Коська пробрался к своему сундуку и вытащил последнюю киевскую гривну. Грош весит пусть три целых семь десятых грамма. Сто двадцать грошей за десять коз — четыреста пятьдесят грамм серебра. Гривна сто шестьдесят грамм. Остаётся ещё двести девяносто грамм серебра примерно. Есть тоже последняя новгородская гривна. Это двести грамм. Ещё нужно девяносто грамм серебра. Это около двадцати пяти грошей. Парень достал и на всякий случай ещё десяток грошей на непредвиденные расходы оставил. Потом пробрался в комнатку, что облюбовал себе монах и сунул ему серебро:

— Брат Константин, сходи расплатись с панночкой за коз. А то дядька, как узнает о серебре, вой подымет. А так потом скажем, что козы нам пани Валенса подарила.

— А ежели узнает Савёл? — всё же брат этот ребёнок по… нет он конечно знает кучу вещей, но в быту ребёнок ребёнком.

— Скажешь, что это ты купил. Решил коз разводить, и одним козьим творогом питаться. Чего там десять коз дают? Пусть по полтора литра, это пятнадцать литров — это пять кило творога в день, да даже пусть шесть. Съедим же все вместе?

— Пять чего? Литров-то я уже запомнил твоих, а вот с кило не понимаю.

— Этот тот же литр по весу.

— Понятно. Съедим, особенно если ты, как в селе, будешь сырники делать. Со сметаною. Нет, не пойду в монастырь.

— Сделаю. Всё, иди отдай ей серебро, а я пойду по соседям пройдусь попробую яиц купить. А то так можно и с голоду умереть… А ты чего весь день ел?

— Козью кашу, — опустил очи долу зелееварец.

— Да твою же… ну, ляхи, что с них взять. Пошёл я.