Радугу древние ацтеки воспринимали как каменную небесную твердь, окрашенную в различные цвета, и ее появление воспринималось ими как знак хорошей погоды. С радугой было связано поверье, согласно которому если какое-то растение засыхало (например обычная здесь богатая соком агава), то это означало, что радуга, прикоснувшись к нему, «выпивала» его соки{394}.
Снег древние мексиканцы называли «лед, слабый как туман». Редкий в этих местах, он считался вестником хорошего урожая.
Несколько иным было отношение к граду. Когда на небе появлялись «белые тучи», люди опасались, что они несут опасный для посева град. Специальные колдуны, называвшиеся «препятствующие граду», прибегали к помощи особых магических действий, с тем чтобы отогнать такие тучи в пустынные районы или туда, где не было посевов{395}. Для этого они, например, разбрасывали по участкам с насаждениями перца, фасоли и т. п. золу, чем, видимо, хотели показать тлалокам, насылавшим грозовые тучи, что в этом месте нет растений, а есть лишь пепелище. Что касается охотников, то они, напротив, радовались граду, поскольку во время него погибало немало птиц{396}.
Как уже отмечалось, древние мексиканцы почитали высокие холмы и горы, на вершинах которых, по их мнению, находились жилища бога дождя. У ацтеков и жителей центра их государства, Мексиканской долины, особым вниманием пользовались четыре наиболее примечательные вершины — Тлалокан, Матлалкуэ, Попокатепетль и Истаксиуатль (Иштаксиуатль).
Гора Тлалокан находится в юго-восточной части Мексиканской долины. В древности она была естественной границей между ацтекским Теночтитланом и враждовавшими с ним городами-государствами Тлашкалой и Уэшотсинко. Название Тлалокан переводится как «Место Тлалока», и в связи с этим трудно сказать, что от чего произошло — гора получила название от имени бога или наоборот. На вершине Тлалокана находился храм с фигурой Тлалока, окруженный маленькими идолами, которые имели названия гор поменьше, действительно соседствующих с Тлалоканом{397}.
Матлалкуэ — это скалистая вершина, находящаяся в пределах территории нынешнего мексиканского штата Тлашкала, также была вовлечена в орбиту религиозных представлений и ритуалов древних мексиканцев. Ныне она называется Малинче (в честь знаменитой помощницы и подруги конкистадора Э. Кортеса), а ранее ее знали именно как Матлалкуэ, «Та, у которой свежая юбка», поскольку склоны этой горы были покрыты густыми лесами. Согласно древним представлениям, Тлалокан и Матлалкуэ были мужем и женой{398}.
Народная традиция и поверья соединяют и две другие знаменитые здесь вершины — вулканическую Истаксиуатль и Попокатепетль. Поэтическая легенда связана с ними. Согласно ей, Истаксиуатль некогда была прекрасной девушкой, дочерью могущественного правителя ацтеков. Когда ее отец стал стар и слаб, враги пошли на него войной. Правитель призвал на помощь храбрых молодых воинов из подвластных ему племен. Среди них самым бесстрашным был юноша по имени Попокатепетль. Истаксиуатль и Попокатепетль давно любили друг друга. Война была долгой, и когда воин уже должен был вернуться домой, его соперники сказали девушке, что он убит. От горя она умерла. Попокатепетль, узнав об этом, также не захотел больше жить. Он построил огромную пирамиду, положил на нее свою возлюбленную, а рядом выстроил другую пирамиду, для себя. И встал Попокатепетль рядом со своей возлюбленной, чтобы охранять ее вечный покой. Прошли годы, снега засыпали Истаксиуатль (отсюда и перевод названия горы — «Белая женщина») и отважного воина, но не сумели погасить полыхающий факел, он горит и сегодня (Попокатепетль, «Курящаяся гора»), жаркий и неугасимый, как любовь этого юноши к прекрасной Истаксиуатль{399}.
Ацтеки отмечали особый праздник и совершали специальные церемонии в честь Истаксиуатль, которую также называли Истактепетль, «Белая гора». Он проводился в пещере этого потухшего вулкана, где были представлены также идолы всех вершин, которые окружали снежную гору Истаксиуатль-Истактепетль. Кроме того, в Теночтитлане-Мехико имелся ее идол, сделанный из дерева, украшенный одеяниями голубого цвета и головным убором-короной из белой индейской бумаги, цветом напоминающей ее снежную вершину{400}.
Названные четыре вершины были самыми знаменитыми, однако кроме них, в других местах почитались жителями ближайшие к ним наиболее возвышенные точки. Так, в Тлашкале, кроме уже упоминавшейся Матлалкуэ, воздавали почести и осуществляли ритуал в честь гор, известных под названием Тлаполтекатль, «Господин множества цветов», и Аматлалкуэ, «Та, у которой юбка из голубой бумаги» (эпоним, очевидно, восходит к характеру украшения идола, где голубой цвет — цвет воды, плодородия){401}.
Были почитаемы и искусственно сооруженные холмы, и пример тому — священный холм в Чолуле, одном из важных центров древнемексиканской культуры. Местные жители считали, что его построили гиганты, чтобы достичь небес{402}.
Ацтеки верили, что все болезни, которые появляются «из-за сырости, «холода» (кстати, сюда они включали, кроме того, подагру, паралич, онемение, судороги) также приходят с гор. Отсюда, чтобы избавиться от болезней, нужно совершить жертвоприношения богам гор, конкретно богу той горы, которая находилась ближе всех. Жертвоприношения и обряды в честь гор делали и те люди, которые находились в дороге, и их путь лежал либо в горах, либо проходил по воде. Ритуал в честь бога или богини горы отправлялся по-разному — рядом с ней, на ее вершине, в пещере, если таковая имелась, или перед идолом.
В целом такая привязка к реальным местам определенных религиозных или мифологических сюжетов и идей характерна для мировосприятия древних мексиканцев. С этим мы уже сталкивались и сможем проследить и далее.
Религия и мифология древних мексиканцев, находясь на наиболее ранней ступени развития, формирования, в большей степени отражали и обстоятельства связи человека с природой, нежели человека с обществом. Именно поэтому природа в ее самых разных проявлениях представляется в мифотворчестве, религиозных воззрениях как играющая первостепенное значение в судьбе людей. Глобальное отражение это нашло в подробно проанализированных мифах и сюжетах о мировых Солнцах, но кроме них существовала и масса других идей.
Человек обитал в природе, которая давала о себе знать запахами трав, деревьев, цветов, криками птиц, голосами животных и т. п. Из всего многообразия проявлений природы индейцы выделяли то, с чем наиболее часто сводила их повседневная жизнь. Это приводило не только к появлению зачаточных знаний, но и целой гаммы примет и суеверий, прежде всего любопытных для нас. Среди них следует назвать те, что основывались на поведении, особенностях образа жизни и т. п. животных, птиц, насекомых, растений.
Большинство этих суеверий были для древних ацтеков символами, сигналами будущих несчастий, считались дурными предзнаменованиями и предостерегали таким образом от опасности.
Так, крики ночных птиц, в частности филина, совы, были плохим знаком. Услышавшего их ожидала болезнь или рабство, а если птица, кроме того, садилась на крышу дома, где был больной, то это означало смерть для него, поскольку сова и филин считались посланниками бога смерти.
Дурным предзнаменованием было набрести на змей, скорпионов и другие подобные существа{403}.
Если какое-нибудь животное пересекало человеку путь, это было плохим знаком.
Если в дом попадал дикий кролик, это означало скорую пропажу.
Обнаруженные в доме муравьи, лягушки, мыши также не сулили ничего хорошего.
Очень плохо было обнаружить в доме и на своем пути паука. Эта примета сулила несколько возможных неприятностей: болезнь, смерть, неблагоприятный путь, оскорбление, стыд и т. п.
Правда, не всегда встреча с пауком несла опасность — иногда она была и нейтральной. В целях выяснения этого индейцы применяли особый магический прием или своего рода гадание. Они рисовали на земле крест, помещали насекомое посреди креста и затем начинали следить за его движением. Если оно ползло в северном направлении, это означало смерть, если в другую сторону, то сулило не столь мрачную перспективу. На этом дело, однако, не заканчивалось. Они брали паука, связывали волосом, подвешивали на дереве и оставляли там до следующего дня. Если на другой день его не находили, то считали, что дела действительно плохи, а если паук оставался висеть на дереве, то успокаивались, приходя к выводу, что это — обычное насекомое, а не то, которое как-то отмечало их судьбу. В последнем случае в порядке завершения гадания плевали на паука{404}.
