Грешил жаждой обогащения и Иван Михайлович. В писцовой книге Тверского уезда 1548 г. имеется запись по волости Суземье: «В той волости деревни черные: пашни в черных дер. полторы сохи. А нынеча те деревни в поместье за князем Иваном Михайловичем за Шуйским». Затем следует перечень 38 деревень и пяти пустошей. Пашни во всех деревнях — 743 четверти в поле, сена — 3501 копна. В книге той же волости 1540 г., приходящейся на годы правления Ивана Васильевича Шуйского, все эти деревни числились еще Черными. Не останавливался Иван Михайлович Шуйский и перед захватом земель соседних помещиков. Так, не довольствуясь наличием в его владениях 3501 копны сена, он отнял у помещиков Софроновских пустошь Лукино с 5 четвертями пашни и 200 копен сена^[211].

Но братья как-то не задумывались над тем, что все свои дела они творили на глазах уже не мальчика, а 13-летнего юноши, который уже в 12 лет отличался буйным нравом^[212]. Иван развивался физически не по летам быстро. По данным Посольского приказа, объявленных за рубежом, он уже «в мужеский возраст входит, а ростом совершенного человека уже есть, а з божьей волею помышляет ужо брачный закон приняти»^[213]. Забегая вперед, напомним, что в 16 лет Иван говорил митрополиту и боярам о своем желании жениться.

А между тем Андрей Шуйский, пользуясь положением старшего среди бояр, вел себя вызывающе. 9 сентября 1543 г. на совете великого князя в Столбовой избе «князь Андрей Шуйской да Кубенские и их советницы изымаша Федора Семенова сына Воронцова, что его великий государь жалует и бережет, биша его по ланитам и платье на нем ободраша и хотеша его убити, и едва у них митрополит умоли от убийства. Они же сведоша его с великого князя сеней с великим срамом, бьюще и пхающе, на площадь и отослаше его Неглимну на Иванов двор Зайцова, и послаша его на службу на Кострому и с сыном его с Иваном».

Иван IV не мог забыть нанесенной ему обиды, а Андрей Шуйский, чувствуя, судя по всему, свою безнаказанность, еще больше распоясался. Почти три месяца молодой великий князь копил злобу на опекуна, которая в конце концов нашла выход. Летописец так описывает последующие события: «Тое же зимы, Декамврия 29, князь великий Иван Васильевич всея Русии не мога того търпети, что бояре бесчиние и самовольство чинят, без великого князя веления, своим советом едйномысленных своих съветников, многие убийства сътвориша своим хотением, и многие неправды земле учиниша в государеве младости, и великий государь велел поимати перво съветника их князя Андрея Шюйского и велел предати псарем, — и псари взяша и убиша его, влекуще к тюрьмам, против ворот ризоположенных в граде, а советников его разослал; и от тех мест начали боляре от государя страх имети»^[214].

Давая оценку происшедшим событиям, нельзя не остановиться на позиции известного советского исследователя И. И. Смирнова, книга которого, посвященная раннему периоду жизни и царствования Ивана IV, в целом, безусловно, высоко оценивается специалистами и пользуется популярностью у любителей отечественной истории. Но, на наш взгляд, И. И. Смирнов несколько увлекается объективизацией событий. Так, анализируя сообщение летописи о личной приязни Ивана IV к Федору Воронцову из-за ненависти Шуйских к этому князю, он утверждает, что эти слова «являются лишь традиционной формулой, определявшей ту видную роль, которую, очевидно, Воронцов играл в правящих кругах; ибо в это время сам Иван не мог еще принимать никакого действительного участия в политических, делах (ему было всего 13 лет)»^[215]. Но мы уже говорили, что Иван в этом возрасте был не по годам развитым юношей. К тому же фаворитизм Федора Воронцова не вызывает никакого сомнения, так как после возвращения из ссылки он сразу же становится особо приближенным человеком при великом князе. Точку зрения И. Ил Смирнова на личность Ивана опровергает и заключительная фраза летописца: «…и от тех мест начали боляре от государя страх имети».

Нельзя согласиться с И. И. Смирновым и в оценке личного влияния Шуйских на ход политических событий, тем более его суждения вступают в полное противоречие с источниками. Так, Никоновская летопись, описывая события 1542 г., сообщает: «А князь Иван Шюйской тогда бе в Володимер послан стояти бережения для от Казаньских людей; и князь Иван Шюйской в Володимире многих детей боярских к целованию привел, что им быти в их съвете. И срок бояре учинили Ивану Шюйскому и его съветникам быти в Москве из Володимера генваря 3, в понедельник»,^[216] и «князь Иван Шюйской тое же ночи пригонил из Володимера».

Большую роль в восстановлении Ивана Васильевича на регентство, а также в сведении митрополита Иоасафа и постановлении на митрополию новгородского архиепископа Макария сыграло издавно преданное фамилии Шуйских новгородское дворянство^[217].

И. И. Смирнов, умалчивая о роли Ивана Шуйского в организации похода, пишет: «Именно дворянская, "рать", пришедшая в Москву из Владимира, и явилась той основной боевой политической силой, опираясь на которую бояре-заговорщики свергли Бельских, Иоасафа и их советников»^[218]. Умолчав о роли Ивана Васильевича Шуйского в организации похода, И. И. Смирнов далее развивает концепцию о «случайном» характере вторичного возвращения Ивана Шуйского к власти. Он пишет: «Итак, по своим движущим силам движение 1542 г. было антибоярским, и в этом заключалось его основное отличие от более ранних боярских переворотов». А Шуйские, по мнению автора, использовали лишь «в своих групповых интересах (против Бельских) движение, направленное против боярской олигархии в целом. В этом смысле можно сказать, что приход Шуйских к власти в результате событий 1542 г. — явление "случайное" — случайное в том отношении, что оно не выражало собой основной сущности январских событий»^[219]. Но в чем заключалась эта «основная сущность», А. А. Смирнов, на наш взгляд, объяснить не смог.

Противопоставляя митрополита Макария Шуйским, автор «Очерков…» обходит молчанием тот факт, что Макария пригласили на митрополичью кафедру по рекомендации Ивана Васильевича Шуйского, с которым у того сложились нормальные отношения, а враждовал Макарий с Андреем Шуйским. Доказывая реакционность политики Шуйских, И. И. Смирнов, как и многие другие историки, сводит воедино два различных периода правления и две разные ветви фамилии Шуйских, допуская тем самым серьезную ошибку. Так, подводя итог вторичному приходу к власти И. В. Шуйского, он пишет: «"Случайность" прихода Шуйских к власти очень хорошо видна из того, что им удалось удержать ее в руках всего лишь год, а уже в следующем, 1543 г., лидер Шуйских — кн. А. М. Шуйский был свергнут и казнен»^[220]. И здесь ошибается автор в сроках: Шуйские на этот раз держались у власти не один год, а два: с начала 1542 г. по конец декабря 1543 г., причем почти 4 месяца у власти стоял Иван Васильевич, а остальное время — Андрей Михайлович.

Деятельность Васильевичей по социально-политической направленности не только не противоречила деяниям Ивана III и Василия III, но и являлась их прямым продолжением, что убедительно доказал анализ разносторонних источников, в частности, летописей, разрядных и писцовых книг. Скажем больше: ни московские, ни новгородские, ни псковские летописи не дают даже малейшего намека на личные, корыстные интересы братьев Васильевичей в их деятельности. К Андрею Михайловичу же летописцы относятся по-иному. В летописях не содержится сведений о его государственной деятельности, а лишь осуждаются его непомерное властолюбие и стяжательство, граничащее с разбоем. Так что, на каш взгляд, для более точной оценки правления Шуйских его следует разбивать на два периода: правление братьев Васильевичей и правление братьев Михайловичей.

Обратимся теперь к другому, относящемуся к этому периоду источнику, который в течение двух веков, с легкой руки Н. М. Карамзина, гипнотизировал подавляющее большинство как дореволюционных, так и советских историков. Речь идет о переписке Ивана Грозного с князем Андреем Курбским, в частности о его первом письме.