Из потомков Семена Дмитриевича крупную политическую роль в период княжения Василия III играли двоюродные братья: Борис Иванович Горбатый и Михаил Васильевич Горбатый Кислый. Борис получил боярство уже в 1512 г., а Михаил лишь в 1529 г.[186] Начиная с 1508 г. братья возглавляли русские полки в походах под Дорогобыж, Смоленск, Молодечно и Вильно. В 1519–1521 гг. М. В. Кислый наместничал во Пскове, в 1524 г. ходил с судовой ратью на Казань. С марта 1529 г. по октябрь 1531 г., уже в чине боярина, являлся наместником в Новгороде. В августе 1533 г. участвовал в обороне столицы от набега крымцев, а в конце 1533 г. состоял вместе с братом Борисом в совете при смертельно больном Василии III. Умер в 1535 г.[187]
Василий и Иван Шуйские сохраняли свое влияние как в армии, так и в государственном аппарате в период правления властной и скорой на расправу Елены Глинской. Они не принимали участия в заговорах братьев Василия III Юрия Дмитровского и Андрея Старицкого, а также дяди Ивана IV по матери князя Михаила Глинского, а потому не подвергались репрессиям в сзязи с ликвидацией Еленой регентского совета, а, напротив, сохранили ее полное доверие. Оба они оставались влиятельными членами Боярской Думы и возглавляли вооруженные силы.
Василий Васильевич в 1535 п. во главе Большого полка ходил в поход на Смоленск, причем первым воеводой передового полка его армии был всесильный фаворит Елены и фактический правитель, боярин и конюший, т. е. первая фигура среди боярства, молодой красавец князь Иван Федорович Овчина-Телепнев-Оболенский[188]. Этот молодой талантливый воевода занимал видное положение как в армии, так и в думе еще при жизни Василия III. Своим человеком его считали и в царской семье, так как его родная сестра, боярыня Челяднина, являлась мамкой малолетнего Ивана IV и пользовалась любовью и доверием Василия III. Связь Овчины с Еленой возникла, несомненно, еще при жизни мужа, и есть основания думать, что Василий подозревал жену, но решиться на расправу с ней не мог. Об отношениях Елены Глинской и Ивана Овчины знали и за пределами великокняжеской семьи, ходила даже сплетня, в которой молодого красавца называли отцом Ивана IV.
Власть фаворита над великой княгиней была велика. Не обращая никакого внимания на мнение окружающих, а, напротив, как бы демонстрируя свою привязанность, Елена пригласила Овчину вместе с тремя назначенными Василием III опекунами сопровождать ее на похоронах мужа[189].
Подозревая жену в измене, Василий не доверил ей регентство на период малолетства наследника престола, но Елена с помощью фаворита разогнала регентский совет и сделалась единовластной правительницей в государстве. Иван Овчина помог ей ликвидировать заговор Андрея Старицкого, после чего стал фактически главой правительства. Шуйских он не решался трогать, напротив, оба брата были привлечены к участию в реформах, проводимых Еленой Глинской.
В это время на политическую арену выходят еще два представителя фамилии Шуйских: Андрей и Иван Михайловичи. Особого внимания заслуживает Андрей Михайлович, политический авантюрист и безудержный стяжатель, деятельность которого легла темным пятном на историю знаменитого княжеского рода. В отличие от старшие представителей фамилии, он после смерти великого князя сразу ввязался в заговор Юрия Дмитровского и в результате был заключен в тюрьму, откуда вышел лишь после смерти Елены Глинской в 1538 г.[190] Иван Михайлович же в 1535 г. сменил на Двинском наместничестве Ивана Васильевича Шуйского[191] (который в том же году во главе Большого полка ходил под Смоленск).
В разрядах 1534 г. появляется и третья линия князей Шуйских. В указанном году воеводой в Вязьме записан Федор Иванович Скопин-Шуйский, а в 1537 г. он уже значится первым воеводой сторожевого полка на Коломне[192].
Глава XI
Князья Шуйские во главе боярского правления
В апреле 1538 г. скоропостижно умерла Елена Глинская, которая, по мнению иностранцев, была отравлена. Думается, что эта версия заслуживает доверия, так как московское боярство вряд ли могло любить жестокую, властную и корыстолюбивую иностранку. Елена являлась дочерью выходца из Литвы, она с презрением относилась и к русским людям, и к их обычаям. Отношение русских к правительницам из иностранок нашло свое отражение в сообщении современника о выступлении 16-летнего Ивана IV перед митрополитом и боярами в 1546 г. по поводу его женитьбы: «А помышлял еси женитись в ыных царствах у короля у которого или у царя которого. И яз, отче, ту мысль отложил, в ыных государствах не хочу женитись для того, что аз отца своего государя великого князя Василия и своей матери остался мал; привести мне за себя жену из ыного государства, и у нас нечто норовы будут розные, ино меж нами тщета будет. И аз, отче умыслил: хочу женитись в своем государстве»[193]. Вероятно, он уже знал, какой всеобщей ненавистью пользовалась его бабка-гречанка: злобная, корыстолюбивая, ненавидящая все русское, интриганка, — Софья Палеолог, происки и наветы которой стоили жизни многим лучшим представителям московской знати.
Ненавидели бояре и заносчивого фаворита, открыто демонстрировавшего свое влияние на правительницу. Через неделю после смерти Елены Ивана Федоровича Овчину-Телепнева-Оболенского схватили и бросили в тюрьму, в ту же палату, где в «железах» недавно умер, не без его участия, дядя правительницы — князь Михаил Глинский. На него надели те же «железа», что были на Глинском, и уморили голодом. Некоторое время спустя арестовали и наперстянка великой княгини— думного дьяка Федора Мишурина, захваченного на дворе убитого Еленой князя Андрея Старицкого, дяди Ивана IV. Сорвав одежду, его нагого вели до тюрьмы, где и отрубили голову[194].
Во главе образовавшегося боярского правительства встал старейший представитель рода Шуйских — князь Василий Васильевич Немой. Он освободил из заключения многих опальных князей и бояр, и в том числе двоюродного брата Андрея Михайловича Шуйского. Чтобы укрепить свое положение среди московской знати, Василий Васильевич в мае 1538 г. женился на двоюродной сестре Ивана IV, дочери казанского царевича Петра, зятя Ивана III, мужа его дочери Анастасии[195].
Василий Васильевич умер в ноябре 1538 г., пол года не дожив до рождения дочери. На период его правления приходится окончание денежной реформы, начатой Еленой Глинской: в апреле-августе 1538 г. была произведена замена старых московских денег на новые, названные копейками[196]. Вероятно, в годы его же правления личная казна Елены Глинской, состоящая, видимо, из немалой суммы, перешла в Большую казну (своего рода государственное казначейство). Несомненно, что с этим важнейшим финансовым мероприятием тесно связана и ликвидация такого пережитка удельной старины, как институт тиунов великой княгини, собиравших дань, идущую в ее личную казну. Насколько этот институт был выгоден и необходим родне великих княгинь, видно из того, что уже через год после женитьбы Ивана Грозного на Анастасии Романовой, под давлением бояр Романовых, институт восстановили[197].
После смерти Василия Васильевича его вдова княгиня Анастасия и дочь Марфа, впоследствии выданная замуж за виднейшего представителя литовского рода Гедиминовичей, князя Ивана Дмитриевича Бельского, пользовались до конца жизни всеми правами членов царской семьи. Так, когда Иван IV при выборе невесты отдал предпочтение Анастасии Романовой, то для бережения невесты до свадьбы к ней были приставлены: ее мать, Ульяна Романова, бабка царя Анна Глинская и Анастасия Шуйская[198].
После смерти старшего брата руководство политической жизнью государства перешло к Ивану Васильевичу, проявившему на этом посту способности крупного политического деятеля. Ни двоюродного брата Андрея, ни племянника Федора Скопина-Шуйского Иван Васильевич к руководству государством не допускал, а держал их на периферии — на постах наместников и воевод. Сам же он продолжал линию, направленную на дальнейшее укрепление Русского централизованного государства намеченную предшествующими правителями: выпускал и рассылал на места губные грамоты, укрепляющие позиции и права местного дворянства и крестьянства в борьбе с разбоями — страшным злом тех времен. В интересах поместного дворянства, главной социально-политической опоры центральной власти, Иван Васильевич продолжил большое поместное верстание, начатое в 1538 г. О его значении можно судить по следующим данным: челобитные, упоминаемые в грамотах по поместным делам, показывают, что в каждой помещичьей семье к 1538–1539 гг. появилось по 2–3, а иногда и по 4 сына, поспевших к службе, но не имевших для исправного несения ее достаточного земельного обеспечения.
