– Я сейчас же надену шляпку и отправлюсь, если вам не нужно, чтоб я сделала что-нибудь прежде у вас, тетушка, – сказала Дина, складывая работу.
– Да, у меня есть для тебя дело: я хочу, чтоб ты напилась чаю, дитя мое. Все уже готово. И вы напьетесь с нами, Адам, если не очень спешите.
– Да, позвольте, я выпью с вами, а потом пойду с Диной. Я иду прямо домой, потому что мне надо выписать оценку леса.
– А, друг Адам, вы здесь? – сказал мистер Пойзер, входя в комнату, красный от жары и без сюртука. За ним следовали два черноглазых мальчика, все еще столько же походившие на него, сколько два маленькие слона походят на большого. – Скажите, чему это приписать, что мы видим вас в такую раннюю пору до ужина?
– Я пришел по поручению матушки, – отвечал Адам. – К ней возвратилась ее прежняя боль, и она просит, чтоб Дина пришла к ней да побыла у нее немножко.
– Хорошо, мы, пожалуй, уступим ее ненадолго вашей матушке, – сказал мистер Пойзер. – Но мы не уступим ее никому другому, разве еще только ее мужу.
– Мужу! – сказал Марти, детский ум которого находился в периоде самого прозаического и буквального понимания. – Да ведь у Дины нет еще мужа.
– Уступить ее? – произнесла мистрис Пойзер, поставив на стол сладкий хлеб и затем усаживаясь разливать чай. – Кажется, мы должны уступить ее, и не только мужу, а ее собственным капризам… Томми, что ты тут делаешь с куклой твоей маленькой сестры? Заставляешь ребенка только упрямиться, когда она вела бы себя хорошо, если б ты оставил ее в покое. Ты не получишь ни кусочка сладкого хлеба, если будешь вести себя таким образом.
Томми в это время с истинно братским чувством забавлялся тем, что заворачивал рубашонку Долли на ее голою голову и представлял ее изувеченное туловище на всеобщее посмеяние. Такая обида просто была острым ножом для сердца Тотти.
– Как ты думаешь, что говорила мне Дина все время с тех пор, как мы отобедали? – продолжала мистрис Пойзер, смотря на мужа.
– Э-э-эх! Я куда как плох на угадыванье, – заметил мистер Пойзер.
– Да вот что: она думает снова возвратиться в Снофильд, работать на фабрике и морить себя голодом, как, бывало, делала прежде, словно бедное создание, не имеющее родных.
Мистер Пойзер не тотчас нашелся выразить свое неприятное изумление; он только посмотрел сначала на жену, потом на Дину, которая теперь села рядом с Тотти, чтоб служить для последней оплотом против игривости братьев, и занялась тем, что поила детей чаем. Если б он предавался рассуждениям вообще, то заметил бы, что с Диною произошла перемена, потому что прежде она никогда не изменялась в лице. Но так он только видел, что ее лицо несколько разгорелось в эту минуту. Мистер Пойзер думал, что она от этого еще милее; румянец этот не был гуще краски лепестка месячной розы. Может быть, это происходило оттого, что ее дядя смотрел на нее так пристально; но мы не в состоянии положительно сказать, что это было так, потому что именно в это время Адам с тихим изумлением сказал:
– Как? А я надеялся, что Дина поселилась между нами на всю жизнь! Я думал, что она уж оставила это желание возвратиться в свои прежние места.
– Вы думали, да? – сказала мистрис Пойзер. – Точно так думал бы всякий, у кого рассудок на своем месте. Но, кажется мне, нужно быть методистом, чтоб знать, что сделает методист. Трудно угадать, зачем летят летучие мыши.
– Ну, что ж мы тебе сделали, Дина, что ты хочешь уйти от нас? – сказал мистер Пойзер, все еще сидя в раздумье над своею чашкой. – Ведь таким образом ты почти изменяешь своему обещанию – твоя тетка думала всегда, что ты останешься у нас, как дома.
– Нет, дядюшка, – отвечала Дина, стараясь быть совершенно спокойною. – Когда я только что пришла, то сказала, что пришла только на время, пока могу быть в чем-нибудь полезной тетушке.
– Хорошо. А кто же сказал, что ты перестала быть полезной мне? – спросила мистрис Пойзер. – Если ж ты не имела намерения остаться со мною навсегда, то лучше и не приходила бы вовсе. Кто всегда спал без подушки, тот и не вспомнит о ней.
– Нет, нет! – сказал мистер Пойзер, не любивший преувеличений. – Ты не должна так говорить. Нам было бы очень дурно без нее в прошлом году, около Благовещения. Мы должны быть ей благодарны за это, все равно, останется ли она или нет. Но я не могу понять, для чего ей нужно оставить хороший дом и возвратиться в места, где земля по большей части не стоит и десяти шиллингов за акр, если взять во внимание и ренту и выгоды.
– Как же, да она по этой именно причине и хочет возвратиться туда, если только она может указать на какую-нибудь причину, – сказала мистрис Пойзер – Она говорит, что эти места слишком спокойны, что здесь и наесться-то можно досыта и люди недовольно несчастны. И она отправляется на будущей неделе. Я не могу отговорить ее от этого, уж как я ни пыталась. Ведь они все таковы, эти люди, имеющие кроткий вид: с ними говорить все равно что по мешку с перьями бить. Но я повторяю, это не религия быть такой упрямой, не правда ли, Адам?
Адам видел, что Дина была непокойна; он никогда не замечал прежде, чтоб она была таким образом расстроена при каком-нибудь случае, касавшемся ее лично. Желая облегчить ее, если то было возможно, он сказал, смотря с чувством:
– Нет, я не могу порицать то, что делает Дина. Я думаю, ее мысли лучше наших догадок, каковы бы они там ни были. Я был бы благодарен ей, если б она осталась среди нас; но если она считает за лучшее уйти отсюда, то я не стал бы поперечить ей в том или делать для нее разлуку трудной возражениями. Мы обязаны оказывать ей вовсе не это.
Как нередко случается, слова, имевшие целью облегчить ее, в эту минуту слишком глубоко подействовали на чувствительное сердце Дины. Слезы выступили на ее серых глазах так скоро, что она не успела скрыть их; она поспешно встала, как бы давая тем понять, что пошла надевать шляпку.
– Мама, о чем плачет Дина? – спросила Тотти. – Ведь она ее упрямая девочка.
– Ты зашла уж немного далеко, – сказал мистер Пойзер. – Мы не имеем права останавливать ее делать то, что она хочет. И ты куда бы как рассердилась на меня, если б я хоть слово сказал против того, что она делает.
– Потому что ты, очень вероятно, стал бы порицать ее без причины, – сказала мистрис Пойзер. – Но в том, что я говорю, есть основательная причина, иначе я не стала бы и говорить. Легко тут толковать тем, кто не может любить ее так, как любит ее родная тетка. А я еще так привыкла к ней! Да мне будет так же неловко, когда она уйдет от меня, как только что обстриженной овце. И как подумаешь, право, что она оставляет приход, где ее все так уважают! Мистер Ирвайн обращается с нею так, как будто с леди, несмотря на то что она методистка и в голове у нее эта прихоть – проповедование… Прости меня, Господи, если я поступаю дурно, говоря таким образом.
– Конечно, – сказал мистер Пойзер, принимая веселый вид. – Но ты не рассказала Адаму, что говорил тебе наш пастор насчет этого однажды. Наша хозяйка, Адам, говорила, что проповедование – единственный недостаток, который можно найти в Дине, а мистер Ирвайн говорит: но вы не должны порицать ее за это, мистер Пойзер; вы забываете, что у нее нет мужа, которому она могла бы проповедовать. Я готов ручаться чем угодно, что вы нередко читаете Пойзеру хорошую проповедь. Да, поддел же тебя пастор! – добавил мистер Пойзер, весело смеясь. – Я рассказал Бартлю Масси, и он также смеялся над этим.
– Да, самая пустая шутка заставляет смеяться мужчин, когда они сидят, выпучив глаза друг на друга, с трубкой в зубах, – сказала мистрис Пойзер. – Дай-ка волю Бартлю Масси, так он начнет острить за всех. Если б косарю пришлось сотворить нас, то мы все, я знаю, были бы соломой. Тотти, моя цыпочка, сходи наверх к кузине Дине, посмотри, что она делает, и поцелуй ее хорошенько.
Это поручение было назначено Тотти как средство, чтоб унять известные угрожавшие симптомы около уголков ее ротика, так как Томми, не ожидавший больше сладкого хлеба, распяливал веки указательными пальцами и поворачивал зрачки к Тотти, которая принимала это за личную обиду.
