– Нет, дорогая тетушка, – сказала Дина, слегка улыбаясь и продолжая работать, – поверьте, ваше желание всегда будет для меня законом, кроме тех случаев, когда, по моему мнению, мне не следует исполнить чего-нибудь.
– Не следует! Ты выводишь меня совершенно из терпения! Я хотела бы знать, что тут дурного в том, если ты останешься с твоими родными, которые будут счастливее, имея тебя при себе, и готовы снабжать тебя всем, если б даже твоя работа и не вознаграждала их больше, чем нужно, за то, что ты съешь два-три кусочка да износишь несколько тряпок? И я желала бы знать, кого это на свете ты обязана успокаивать, кому помогать более, чем своей собственной плоти и крови?.. Подумай, ведь я твоя единственная на земле тетка, которая каждую зиму стоит на краю могилы… и у этого ребенка, что сидит рядом с тобою, изноет вся душа по тебе, если ты уедешь, да еще и не выждав года после смерти дедушки… да и дядя твой заметит твое отсутствие, тогда некому будет зажечь ему трубку и ходить за ним… Ведь теперь я могу доверить тебе приготовление масла, после того как мне стоило таких хлопот выучить тебя… Кроме того, теперь также бездна шитья, и мне приходится взять для этого из Треддльстона чужую девушку… и все это только потому, что тебе нужно возвратиться к этой голой куче камней, на которых не хотят оставаться даже вороны и пролетают мимо.
– Дорогая тетушка Рейчел, – произнесла Дина, смотря мистрис Пойзер прямо в лицо, – только ваше расположение заставляет вас говорить, что я вам полезна, в действительности же вы вовсе не нуждаетесь во мне теперь: Нанси и Молли мастерицы по своему делу, а вы теперь в добром здравии, благодарение Богу! Дядюшка снова находится в веселом расположении духа, и у вас немало соседей и добрых знакомых, некоторые из них почти ежедневно приходят посидеть с дядюшкой. Право, вы и не заметите моего отсутствия, а в Снофильде братья и сестры в большой нужде и не имеют ни одного из тех удобств, которыми вы окружены. Я чувствую, что меня призывает назад к тем, среди которых была вначале брошена моя судьба; я чувствую, что меня снова влечет к холмам, где, бывало, мне давалось благословение успокаивать словами жизнь грешников и сокрушенных.
– Ты чувствуешь, да, – сказала мистрис Пойзер, бросив между тем взгляд на коров. – Вот причина, которою я всегда должна довольствоваться, если ты решилась сделать что-нибудь противное. Что тебе проповедовать еще больше, чем ты проповедуешь теперь? Разве ты не уходишь, Бог знает куда, каждое воскресенье проповедовать и молиться? И ведь довольно есть тут методистов в Треддльстоне, куда ты можешь ходить и смотреть на них, если уж лица церковников слишком красивы, чтоб нравиться тебе, и разве нет в нашем приходе людей, которых ты имеешь под рукой и которые, вероятно, тотчас же снова подружатся с дьяволом, лишь только ты повернешься к ним спиною? Вот хоть бы эта Бесси Кренедж… ручаюсь тебе за то, что она будет щеголять в новых нарядах через три недели после твоего отъезда: она не станет идти новою дорогой без тебя, все равно что собака не станет стоять на задних лапах, когда никто на нее не смотрит. Но ты, вероятно, думаешь, что не стоит заботиться много о душах людей в этой стране, иначе ты осталась бы с своею родною теткой, а она вовсе не так хороша, чтоб твоя помощь не могла принесть ей большей пользы. – При этих словах в голосе мистрис Пойзер слышалось что-то такое, чего она не желала дать заметить; она торопливо отвернулась, посмотрела на часы и сказала: – Скажите! уж пора пить чай. Если Мартин на дворе, где копна, он также охотно выпьет чашку. Постой, Тотти, моя цыпочка, дай я надену на тебя шляпку, а ты сходи потом на двор да посмотри, там ли отец, и скажи ему, чтоб он не уходил оттуда, а зашел бы прежде выпить чашку чая. Да и братьям скажи также, чтоб приходили.
Тотти пустилась бежать рысью, в незавязанной шляпке, которая беспрестанно била ее по лицу, а мистрис Пойзер между тем выдвинула вперед блестящий дубовый стол и стала снимать с полки чайные чашки.
– Ты говоришь, что вот эти девушки, Нанси и Молли, мастерицы на свое дело, – начала она снова, – право, хорошо тебе толковать таким образом. Все они на один покрой, это все равно умны ли они или глупы, на них нельзя положиться или оставить их без присмотра ни на одну минуту. Нужно, чтоб за ними чей-нибудь глаз следил постоянно, чтоб держать их за работой. А теперь, если я снова захвораю нынешнею зимою, как была больна прошлую зиму, кто же станет смотреть за ними, если тебя не будет? А тут еще этот невинный ребенок… ведь с ней уж непременно случится что-нибудь… они дадут ей свалиться в огонь или подойти к котлу с кипящим свиным салом… или с ней случится какое-нибудь несчастье, которое изуродует ее на всю жизнь. И во всем этом будешь виновата ты, Дина.
– Тетушка, – возразила Дина, – даю вам слово возвратиться к вам зимою, если вы будете больны. Не думайте, чтоб я когда-нибудь осталась вдали от вас, если вы будете нуждаться во мне действительно. Но, право, для моей собственной души необходимо, чтоб я ушла от этой спокойной и роскошной жизни, в которой я в таком изобилии наслаждаюсь всем… по крайней мере, чтоб я ушла хотя на короткий срок. Никто, кроме меня, не может знать, в чем заключаются мои внутренние потребности и беспокойства, от которых я больше всего нахожусь в опасности. Ваше желание, чтоб я осталась здесь, не есть призыв долга, которому я отказывалась бы повиноваться, потому что это не соответствует моим собственным желаниям; это такое искушение, которому я должна противостоять для того, чтоб любовь к творению не сделалась в моей душе подобною туману, не допускающему небесный свет.
– Мои понятия не позволяют мне знать, что ты разумеешь под спокойною и роскошною жизнью, – сказала мистрис Пойзер, нарезывая хлеб и намазывая его маслом. – Правда, что ты имеешь хорошую пищу; никто не скажет, что я приготовляю мало, напротив, даже с излишком, но если найдутся какие-нибудь обрезки да остатки, которые никто не захочет есть, ты непременно подберешь их… Посмотри-ка! Это Адам Бид несет сюда нашу малютку. Что это значит, что он сегодня так рано?
Мистрис Пойзер торопливо подошла к дверям из удовольствия посмотреть на свою любимицу в новом положении, с любовью в глазах, но с выговором на языке.
– О, как не стыдно, Тотти! – восклицала она. – Пятилетние девочки должны стыдиться, чтоб их носили на руках. Послушайте, Адам, да она переломит вам руку, этакая большая девушка. Спустите ее на пол… Стыд какой!
– Нет, нет, – сказал Адам, – я могу поднять ее на одной ладони, мне для этого вовсе ненужно руки.
Тотти, столь же ясно сознававшая замечание, как жирный белый щенок, была поставлена на порог, а мать подкрепила свои выговоры бесчисленными поцелуями.
– Вы удивляетесь, что видите меня в такое время дня, – сказал Адам.
– Да. Но войдите, – проговорила мистрис Пойзер, давая ему дорогу, – надеюсь, вы не с дурными вестями?
– Нет, дурного нет ничего, – отвечал Адам, подходя к Дине и подавая ей руку.
Она положила работу и как бы невольно встала, когда он приблизился к ней. Слабый румянец исчез с ее бледных щек, когда она подала ему руку и робко взглянула на него.
– Поручение к вам привело меня сюда, Дина, – сказал Адам, по-видимому не сознавая, что все еще держал ее руку. – Матушка немного больна и вот все только и думает о том, как бы вы пришли провести с ней ночь, если будете так добры. Я обещал ей зайти сюда, возвращаясь из деревни, и попросить вас. Она уж слишком мучит себя работой, и я не могу уговорить ее, чтоб она взяла себе какую-нибудь девочку на подмогу. Я, право, не знаю, что и делать.
Адам выпустил руку Дины, когда перестал говорить, и ожидал ответа; но, прежде чем она успела раскрыть рот, мистрис Пойзер сказала:
– Ну, видишь ли! Не говорила ли я тебе: в нашем приходе есть довольно людей, которым нужна помощь, и что для этого нет надобности уходить отсюда? Вот и мистрис Бид становится уж очень стара, подвержена разным недугам и не позволяет приблизиться к ней почти никому, кроме тебя. Леди в Снофильде научились в это время лучше обходиться без тебя, чем она.
