Старший сын Пеги, названный в честь Бодуэна Марселем (он был племянником М. Бодуэна, так как вскоре после смерти своего друга Пеги женился на его сестре), считал, что «Бодуэн хотел преобразовать общество согласно собственным идеям, и своим примером он помог… отцу серьезно задуматься над некоторыми планами преобразований, которые тот со своей стороны вынашивал и раньше, но до этой поры из-за неуверенности в себе считал маловажными и чисто умозрительными». [16]
Эти «некоторые преобразования», упоминающиеся в письме сына Пеги, разумеется, носили социалистический характер. Считается, что именно Марсель Бодуэн первым внушил социалистические идеалы Пеги, сознание которого с детства было глубоко религиозным. Многие исследователи определяют мировоззрение Пеги как «социалистический мистицизм» и связывают его с «атмосферой мистической любви к умершему юноше». [17] В доказательствах необычной значительности Марселя Бодуэна для Шарля Пеги нет недостатка. Это и письма Пеги к Марселю Бодуэну, и свидетельства современников, и многочисленные прямые и косвенные упоминания о Марселе в текстах Пеги. Данные свидетельства об этом периоде жизни Пеги несколько противоречат интересному положению, выдвинутому французским ученым А. Дрю: «Чем был обязан Пеги этому человеку, сейчас уже трудно установить, но об этом можно догадываться по другим дружеским связям Пеги, например с Эрром, Сорелем, Галеви, Маритэном, Бенда и прочими. Все творчество Пеги… это нескончаемый диалог между ним и его друзьями. Он слушал их и учился у них, и они часто заблуждались, думая, что имеют определяющее влияние на его жизнь, на его творчество, когда он неожиданно являлся перед ними в таком новом качестве, о котором они и помыслить не могли. В конце концов, он все равно шел по своему пути, даже когда оставался совсем один и за ним никто не следовал». [18] Приведенное суждение А. Дрю заслуживает внимания. В самом деле, вся дальнейшая жизнь Пеги подтверждает его. Как бы Пеги ни относился к своим близким, друзьям, единомышленникам, учителям, коллегам, он никогда не поступался своими убеждениями. В основе отношений Пеги с людьми лежали не привязанности, не пристрастия, не дружеские чувства, а единство идей, единое мироощущение. Он мог восхищаться Жоресом и Ренаном, но также мог отказаться от дружбы с первым и от пиетета по отношению ко второму, если чувствовал, что их взгляды расходятся.
Вместе с Марселем Бодуэном Пеги учился и в Высшей Нормальной школе, куда тот поступил в последнем триместре 1894 года. Об этом учебном заведении подробно рассказывает учившийся там же несколькими годами ранее Ромен Роллан. Он называет Нормальную школу «монастырем на улице Ульм»: «Строгие монастырские правила допускали лишь редкие выезды в театр и отпуска по воскресеньям в дневные часы. Школьная администрация неохотно шла даже на выдачу разрешений для слушания дополнительных лекций в других высших учебных заведениях. Учреждение на улице Ульм в своей ревнивой гордыне полагало, что дает вполне достаточное образование. Оно походило на монастырь, где процветала интеллектуальная жизнь. Длинные галереи замыкали квадратом неуютный сад с бассейном посредине. У входа в школу дежурил привратник… Нас, молодых интеллигентов, изучавших литературу и точные науки, было человек сто тридцать или сто сорок; мы пользовались исключительными привилегиями… Имелась чудесная библиотека, где можно было шататься и пропадать целыми днями… Три ученических года превращались в суровую и упоительную игру ума, ускользавшего от опеки и устремлявшегося на поиски открытий, ума, становившегося на дыбы, чтобы сбросить педантичную узду лиценциатских и кандидатских экзаменов, которые приходилось сдавать на первом и третьем годах обучения… Зато второй курс был таким раем! Думай — сколько и над чем угодно… Есть ли большее счастье на свете? То была Телэмская обитель разума…». [19]
Учили в этой обители разума превосходно. В силу замкнутости системы образования в Нормальной школе преподаватели имели дело не с большой и достаточно случайной аудиторией, как например в Сорбонне, и, следовательно, им не приходилось считаться с непредсказуемой реакцией анонимной толпы. Ромен Роллан с нежностью вспоминал о своей alma mater: «Сейчас, спустя полвека, я с чувством благодарности и восхищения думаю о том великолепном даре, который демократическая система обучения преподносит избранным молодым людям, восхищаюсь могучими умами, которые просвещают и направляют молодежь». [20] Но самым главным в Нормальной школе для Пеги было не образование, а счастливое сообщество молодых, которое позднее образовало особое «поколение 1903 года». Ядром этого поколения стали выпускники Нормальной школы. У них у всех наряду с Францией было одно отечество — Нормальная школа. Марсель Бодуэн и Пеги принадлежали к тому поколению, о котором Ромен Роллан пишет: «Это поколение с глупой доверчивостью тешило себя иллюзиями о Прогрессе, о Великом Человеческом Существе позитивистов, о грядущей, неизбежной, предначертанной провидением победе без кровопролитных битв, о Демократии, Праве, Справедливости, Свободе, доброте жизни (то было время "доброго художника", "доброго скульптора", "доброго писателя", "доброго музыканта", человека доброго и просто добряка, а также время, когда верили: "Придет добрый человек… завтра"). Сохрани Бог, я не собираюсь смеяться над этими иллюзиями! Это была мучительная трагедия». [21]
Итак, став студентом, Пеги оказался в центре группы молодежи, проникнутой социалистическими идеями. Кружок этот, однако, вовсе не был похож на политическую организацию. Они, как писал уже зрелый Пеги, «не очень-то ясно представляли себе, что такое социализм… воображали, что социализм — это совокупность всего того, что подготавливает социальную революцию, и полагали, что эта социальная революция должна привести к счастью человечества…». [22] Само же социалистическое учение Пеги знал довольно плохо и не старался изучить его глубже. Отметим, что Пеги и его друзья изучали социализм, разумеется, не по Марксу. Большое влияние на них оказали работы Ж. Жореса, Ж. Геда, а также их интерпретатора Л. Эрра, библиотекаря Нормальной школы, которого Пеги считал своим непосредственным учителем.
Нужно заметить, что к концу XIX века все возрастающую роль во Франции стал играть рабочий класс, усилилось распространение социалистических идей. Уже в 1890 году образовалась рабочая партия; в 1893 году в парламент были избраны социалисты Ж. Гед, Э. Вайан, Ж. Жорес и другие. А в 1905 году была создана Французская объединенная социалистическая партия. Влияние социализма на умы французской интеллигенции растет. «О нем говорят, о нем пишут, им занято все наше общество», — отмечал А. Франс в 1892 году. [23]
Но не все деятели культуры одинаково понимали смысл социалистического учения. Так, Ш. Пеги и Р. Роллан видели в нем нравственную силу, призванную обновить общество морально, в то время как Ж. Ренар, например, придерживался своеобразного «социализма чувств». Ален Фурнье и Жак Ривьер видели социалистические преобразования только как борьбу за достижение материальных благ, а Морис Баррес старался представить социализм не как научную теорию, а как своего рода новую религию. Такое разночтение социализма частично объяснялось разногласиями среди самих французских социалистов. Постепенно эти разногласия вызвали раскол в социалистической партии, усугубившийся делом Дрейфуса. Тем не менее социалистические идеи все больше захватывали общество. Ж.-Р. Блок считал социализм в то время единственным прибежищем «для веры, для энтузиазма, для коллективной самоотверженности…». Несмотря на утопичность социалистических взглядов Пеги, его отношение к этому вопросу было очень серьезным. В конце апреля 1895 года он пишет в письме к своему другу Камилю Бидо: «События, произошедшие на праздновании столетнего юбилея Нормальной школы, [24] заставили студентов занять определенные позиции по политическим и социальным вопросам. Я официально отношу себя к социалистам». [25] 10 октября того же года Пеги опять пишет К. Бидо: «Несколько месяцев назад я объявил тебе о моем полном и официальном присоединении к социализму. Уверяю тебя, что всеобщее обращение молодых (я подразумеваю самых лучших) в социализм — это явление капитальное. Выражая все в двух словах, я надеюсь, что оно выльется в движение, по меньшей мере, такое же значительное, как Французская революция или христианская революция. Ты знаешь, что не в моих правилах зажигаться понапрасну». [26]
