Что касается обвинений в непоследовательности и противоречивости писателя, то такой взгляд, безусловно, очень поверхностный. Недаром один из видных современных исследователей творчества Пеги заметил: «Никогда еще со времен Паскаля в нашей (французской. — Т. Т.) литературе творчество не составляло настолько единого целого с личностью, не было без всяких примесей только гласом совести и души». [5]
Несомненно, самые драгоценные духовные качества писателя начали формироваться в детстве. Пеги в очерке «Деньги» писал, что к тому моменту, когда человеку исполняется 12 лет, все уже решено.
Итак, Шарль Пеги родился 7 января 1873 года в предместье г. Орлеана Бургони. Его отец, Дезире Пеги, столяр по профессии, вскоре после рождения сына умер от ран, полученных на войне 1870 года. После смерти отца Шарля воспитывали мать, плетельщица стульев, и бабушка, простая крестьянка. Пеги рос в окружении двух женщин, которые тяжелым и упорным трудом (маленький Шарль очень гордился тем, что его мать была лучшей в округе мастерицей и ей поручали самую сложную работу) сумели оградить мальчика от голода, привив ему уважение к труду и ненависть к нищете. Он рос в среде мелких ремесленников и торговцев, обитателей предместья, многие из которых были участниками недавней войны. Он слышал немало рассказов, исполненных гнева и боли за попранную честь Франции. Эти истории переплетались с легендами о былой славе и подвигах соотечественников. Не забудем, что Пеги рос в Орлеане — городе, неразрывно связанном с именем Девы-освободительницы, где ежегодно в мае устраивались празднества, посвященные Жанне д'Арк, а церковь Сен-Аниан, прихожанином которой был маленький Пеги, носила имя епископа, в одиночку вышедшего навстречу войску Атиллы и остановившего его своими молитвами.
Вспомним также, что 1870 год — это не только год поражения Франции в войне, но и год Республики. Так, Гюго одним выражением «ужасный год» объединил и торжество пруссаков, и разгром Коммуны. Мальчиком Пеги дружил с соседом-столяром, республиканцем, и это был его первый учитель. Национальная свобода стала для него неотделимой от политической. Конечно, со временем представление о свободе у Пеги изменялось, вернее, углублялось, но истоки его лежат в предместье Бургонь. Много лет спустя, в 1912 году, в поэме «Клио II» он писал:
«Вы счастливый, Пеги, — говорит ему История, — Вы оказались причастным… Ваша исповедь не пропадет, Вы дадите нам свидетельство… того, чем были эта благородная Франция и, нужно добавить, эта благородная Республика. Вы прикоснулись к тому времени, когда люди прятались, тайком унося экземпляр "Возмездия". [6] Именно это воспоминание в течение всей жизни не позволит Вам примириться с какой бы то ни было тиранией, будь она радикальной или же клерикальной». [7] В 1880 году Пеги поступает в подготовительную школу при Высшей Нормальной школе департамента Луары. Здесь преподавали студенты Нормальной школы, и в свой труд они вкладывали не только весь пыл молодости, но и желание избавиться от косности старого образования, создать новую школу. Вот как Пеги вспоминает о детских годах учебы: «Наши молодые викарии говорили нам нечто прямо противоположное тому, что говорили наши молодые учителя-студенты». [8] Но пока такого рода противоречия не слишком трогали маленького ученика. Так описывает Пеги-школьника его старый друг Д. Галеви:
«Он с наивностью и безоглядно воспринимал все, что ему предлагалось: заботу о доме, здравый смысл, патриотизм и гражданский долг, внушаемые школой, милосердие и веру, внушаемые церковью. Усердно изучающий катехизис и прилежный ученик в школе, это был ребенок с высоким лбом, ясным прямым взглядом, первый во всем. Учителя наблюдают за ним и поддерживают. Мать, честолюбивая и властная, знающая ему цену, работает по пятнадцать часов в день, чтобы дать ему свободу и будущее». [9] В 14 лет Пеги поступает в ремесленную школу, но вскоре покидает ее. «Пеги должен изучать латынь», — говорит один из его прежних учителей и добивается для него муниципальной стипендии. Пеги поступает в Орлеанский лицей. На этом заканчивается его детство, которое он великолепно и подробно, с той пристальностью к деталям и пронзительной грустью, которые даются только любовью, воспроизводит в автобиографическом произведении «Пьер» (1898 год).
С 1891 года Пеги учится в лицее Лаканаль в Со под Парижем: те же учителя, которые решили, что Пеги должен изучать латынь, теперь рекомендовали ему продолжить образование за пределами Орлеана.
В октябре 1893 года Пеги продолжает учебу в школе святой Варвары, где готовится к поступлению в Высшую Нормальную школу. Первая попытка оказывается неудачной, и Пеги посвящает год службе в армии, которую проходит под Орлеаном (1892–1893). Затем юноша возвращается в школу святой Варвары, а в 1894 году, наконец, поступает в Высшую Нормальную школу в Париже. Годы учебы Пеги считает лучшим периодом в своей жизни: «Два или три самых чудесных года нашей юности, пламенных года; все тогда было чисто, все было молодо…». [10] Он, который всегда был одинок, вдруг сделался центром кружка молодых, полных сил и надежд, благородных людей. Рассказ одного из них, Эрнеста Таро (Жерома), объясняет власть, которую Пеги приобрел над ними, ничего для этого специально не делая: «Он чувствовал себя счастливым в этом дворе, где в полной мере проявлялся первый из его талантов: объединять вокруг себя людей, воздействовать на них или, говоря точнее, представлять себе вместе с ними их жизнь… Он всех нас переносил в удивительное будущее, где мы чувствовали себя героями и богами. Он намеренно преувеличивал те небольшие дарования, какие в нас были заложены… Пеги хотел видеть нас более возвышенными, и его воображение оставило на каждом свой золотой отблеск. И если тем или иным из нас удалось совершить что-нибудь хорошее, то в этом есть, пусть неосознанная, частица Пеги…». [11] Но это вовсе не свидетельство некоего прекраснодушия Пеги, а выражение доверия и уважения к людям своего поколения, ответственность перед которыми он ощущал так же сильно, как перед семьей, родиной или эпохой. Любопытное замечание делает Роллан: «Пеги строго ограничивал круг своих ближайших друзей, допуская в него лишь "сверстников"». [12] Дружбе людей одного с ним поколения он посвятил следующие строки: «В силу того, что непреодолимая пропасть отделяет настоящее от прошедшего, необходимо выбирать друзей только среди людей своего времени и своего возраста, своего круга, своего класса. Дружба — это удивительно полнокровное чувство, которое дается нам единожды в жизни и больше не повторяется. Дружба — чувство в высшей степени земное, неповторимое, связанное с определенной порою в жизни человека, с определенными местами, где он жил… Дружба — явление того же порядка, что и младенчество, семья, народ, родина, эпоха — все определяющие нашу жизнь события;.. Дружба —не та область человеческих отношений, где блеск гения или печать благодати могут возместить отсутствующие в человеке черты, какие воспитываются длительным влиянием определенной среды. Никакая гениальность не поможет, если людей не связывает схожее детство, общая родина, среда, время, место…». [13] Зная биографию Пеги, невозможно отказаться от мысли, что эти строки были вызваны памятью о человеке, влияние которого на Пеги было определяющим. В школе святой Варвары он встретился с Марселем Бодуэном. «Странный юноша, застенчивый до болезненности, скрытный, незначительной наружности, погруженный в самого себя… Ходил он как-то боком, втянув голову в плечи и ставя одну ногу прямо перед другой, словно человек, идущий по краю тротуара… На лекциях, повсюду он сохранял отсутствующий вид». [14] И «этот лунатик Бодуэн» покорил сердце «сильного, несколько тяжеловесного» юного крестьянина. «Пеги почти всегда брал его за руку, становясь в шеренгу, которую мы образовывали, разгуливая по двору», — пишет Таро и объясняет влияние, которое оказывал на Пеги этот «человек, напоминавший Жерара де Нерваля, загадочный и очаровательный, словно отмеченный печатью рока», близостью своей смерти. Роллан писал о почти религиозной тайне, окутавшей слияние душ обоих друзей: «Один из них — Марсель Бодуэн — умер в расцвете лет, другой — наш Пеги — долгие годы упорно называл себя именем покойного (он подписывал свои произведения — Пьер Бодуэн), подобно тому как Монтень закутывался в плащ Ла Боэси. Без сомнения, Пеги дал тайный обет — и в течение долгого времени выполнял его — сделать все, чтобы мысль умершего друга продолжала жить в нем». [15]
