В мой второй приезд Линтон был оживлен, и их служанка Зилла убрала для нас комнату, жарко затопила камин и сказала, что раз Джозеф на молитвенном собрании, а Гэртон Эрншо ушел с собаками на охоту – повывести из наших лесов фазанов, как я узнала потом, – мы можем делать, что нам вздумается. Она принесла мне подогретого вина и пряников и вела себя на редкость дружелюбно. Линтон сидел в кресле, а я – в маленьком кресле-качалке у камина. Мы смеялись и весело болтали – нам так многое хотелось сказать друг другу. Мы строили планы, куда пойдем и что будем делать летом, но не стану их пересказывать, потому что ты сочтешь их глупыми.
Впрочем, один раз мы почти поссорились. Линтон заявил, что лучше всего провести жаркий июльский день, лежа с утра до вечера на поросшем вереском холмике посреди пустоши. И чтобы в цветах сонно гудели пчелы, над головою пели жаворонки и в синем безоблачном небе весь день сияло солнце. Так он представляет себе райское блаженство. У меня же была в голове другая картина: я качаюсь на ветке шелестящего зеленого дерева, дует западный ветер, по небу несутся освещенные солнцем белые облака, и не только жаворонки, но и дрозды, певчие и черные, а с ними коноплянки и кукушки заливаются со всех сторон; вересковая пустошь вдали кое-где переходит в прохладные тенистые долины, рядом со мною высокие травы на кочках колышутся, словно волны под легким ветерком; деревья, журчащие ручьи – словом, весь мир вокруг полон жизни и неистовой радости. Линтон хотел, чтобы все лежало в упоении покоя, я же мечтала, чтобы все сверкало и плясало в праздничном великолепии. Я сказала ему, что его рай какой-то полуживой, а он ответил, что мой – какой-то пьяный. Я сказала, что в его раю я усну, а он сказал, что в моем он станет задыхаться, и сразу же рассердился. В конце концов мы решили, что испробуем и то, и другое, когда позволит погода, а потом поцеловались, снова став друзьями.
Мы просидели так час, и я, оглядев просторную комнату с гладким, не покрытым ковром полом, подумала, как замечательно было бы отодвинуть стол и во что-нибудь поиграть. Я попросила Линтона позвать Зиллу, чтобы она тоже приняла участие – тогда мы сможем поиграть в жмурки. Она будет нас ловить, как ты когда-то, помнишь Эллен? Но Линтон отказался. Заявил, что никакого удовольствия ему это не доставит. Но согласился поиграть со мною в мяч. В чулане среди груды старых игрушек, волчков, обручей, ракеток и воланов мы нашли два мяча. На одном была выписана буква «К», на другом – «Х». Я захотела взять тот, что с буквой «К», потому что мое имя – Кэтрин, а буква «Х» могла означать Хитклиф – фамилию Линтона. Но из второго мяча высыпалось немного отрубей, и Линтону это не понравилось. Я все время его обыгрывала, и он снова рассердился, закашлялся и уселся в свое кресло. Правда, в тот вечер он злился недолго. Ему очень полюбились две или три милые песенки – твои песенки, Эллен; и когда я должна была уходить, он просил и даже умолял меня прийти вечером на следующий день. Я пообещала. Мы с Минни помчались домой, как ветер, и я всю ночь до утра видела во сне «Грозовой перевал» и моего дорогого, милого кузена.
Поутру мне было грустно: отчасти потому, что тебе сильно нездоровилось, а отчасти потому, что мне так хотелось, чтобы батюшка знал о моих поездках и не возражал против них. После чая, когда я пустилась в дорогу, в небе засияла луна, и мрак рассеялся. «Меня ждет еще один счастливый вечер», – думала я. Но еще больше меня радовало, что такой же счастливый вечер ожидает и Линтона. Я быстро проехала по саду и уже поворачивала за дом, как навстречу вышел тот парень, Эрншо, взял Минни под уздцы и пригласил меня войти через парадную дверь. Он похлопал Минни по шее и назвал красивой лошадкой. Мне показалось, что он пробует завязать со мной беседу. Но я лишь предупредила, чтобы он не трогал пони, не то она его лягнет. На что он ответил со своим грубым выговором: «Ничиво, мне не страшно» – и с улыбкой посмотрел на ее ноги. Я почти готова была дать ему испробовать их удар, однако он пошел вперед открыть мне дверь и, когда поднимал щеколду, взглянув наверх, на надпись, проговорил с дурацким сочетанием неловкости и восторга:
– Мисс Кэтрин, я умею читать вон то.
– Прекрасно! – воскликнула я. – Давайте послушаем. Вы, наверное, и вправду поумнели. – Он прочитал медленно и протяжно, выговаривая каждую букву: «Гэртон Эрншо».
– А цифры? – спросила я, желая его подбодрить, потому что почувствовала, что он вдруг замолк и больше не может сказать ни слова.
– Еще не выучился, – отвечал он.
– Вот оболтус! – воскликнула я и весело засмеялась над его неудачей.
Болван уставился на меня; на его губах играла улыбка, но брови хмурились, словно он не мог решить, надо ли смеяться вместе со мной: явилось ли мое веселье следствием дружеского отношения или – как было на самом деле – презрения. Я разрешила его сомнения, вновь напустив серьезность и попросив его удалиться, ибо я приехала не к нему, а к Линтону. Парень покраснел – это стало видно даже при лунном свете, – отпустил щеколду и скрылся с видом уязвленной гордости. Наверное, возомнил себя таким же образованным, как Линтон, раз научился читать свое имя, и никак не ожидал, что я думаю иначе.
– Постойте, мисс Кэтрин, душа моя! – прервала я ее. – Не буду вас ругать, но ваше поведение мне совсем не по нраву. Если бы вы помнили, что Гэртон такой же вам кузен, как мастер Хитклиф, вы почувствовали бы, как некрасиво себя повели. По крайней мере, его желание стать таким же образованным, как Линтон, достойно всяческих похвал, и, возможно, он выучился читать не только для того, чтобы похвастаться. Я не сомневаюсь, что когда-то вы заставили его устыдиться своего невежества, и он захотел исправиться и сделать вам приятное. Потешаться над его не самой удачной попыткой значит быть дурно воспитанной. А если бы вы росли так, как он, разве вы не превратились бы в такую же деревенщину? В детстве он был шустрый и сообразительный не хуже вашего, и мне больно видеть, как вы его презираете только потому, что этот подлый Хитклиф так несправедливо с ним обошелся.
– Ну, Эллен, ты же не будешь из-за него плакать? – воскликнула она, удивленная моим искренним сочувствием. – Но погоди, и ты услышишь, выучил ли он буквы, чтобы сделать мне приятное, и стоило ли мне быть вежливой с этаким грубияном. Я вошла. Линтон лежал на скамье и, увидев меня, привстал, чтобы поздороваться.
– Сегодня мне плохо, Кэтрин, любовь моя, – сказал он. – Поэтому говорить будешь ты, а я слушать. Иди сюда, сядь рядом. Я был уверен, что ты сдержишь слово, и сегодня до твоего ухода я снова возьму с тебя обещание прийти завтра.
Теперь я понимала, что раз он болен, шутить с ним нельзя, и я говорила ласково, не задавала вопросов, всячески избегала раздражающих тем. С собой я принесла несколько замечательных книг. Он попросил немного почитать из одной, и я уже готова была начать, как в комнату, распахнув дверь, ворвался Эрншо, злой после нашей встречи. Он подбежал прямо к нам, схватил Линтона за руку и сдернул со скамьи.
– Пошел прочь в свою комнату! – закричал он с раскрасневшимся от ярости лицом, еле выговаривая слова из-за охватившей его ненависти. – И ее забери, коль она твоя гостья. По-вашему, я здеся лишний? Нет уж! Обои убирайтесь!
Он стал бранить нас и даже не дал Линтону ответить – так и вытолкнул его на кухню. Когда я кинулась за кузеном, Эрншо сжал кулак, явно желая меня прибить. На секунду я испугалась, и одна книжка выпала у меня из рук. Он пнул ее ногой нам вслед и захлопнул дверь. И тут от очага послышался ехидный, крякающий смех, и, повернувшись, я увидела этого отвратительного Джозефа – он стоял, трясясь и потирая свои костлявые руки.
– Так я и знал, что он вас вышибет оттудова! Парень что надо! Духом крепок! Он-то понимает, кому здесь быть хозяином! Хе-хе-хе! Прогнал вас взашей – и правильно! Хе-хе-хе!
– Куда же нам идти? – спросила я Линтона, не обращая внимания на издевательства гнусного старикашки.
Линтон стал белый как полотно и весь дрожал. Теперь он уже не казался мне таким хорошеньким, Эллен, совсем нет! Я даже испугалась, потому что его огромные глаза на худеньком личике горели исступленной, бессильной яростью. Он схватился за дверную ручку и стал ее трясти, да только дверь была заперта снаружи.
