Линтон стал отрицать, что мужья могут ненавидеть своих жен, но Кэти стояла на своем, и ей хватило ума рассказать для примера, какое отвращение испытывал отец Линтона к ее тетушке. Я попыталась остановить эту неосторожную речь, но не успела, и Кэти высказала все, что знала. Молодой Хитклиф с досадой заявил, что сказанное ею – ложь.

– Мне говорил об этом отец, а он никогда не лжет, – уверенно ответила она.

– А мой отец презирает вашего! – закричал Линтон. – Он его называет трусливым дураком!

– Ваш отец – дурной человек, – строго сказала Кэтрин. – А вы негодный мальчишка, раз осмеливаетесь повторять такие слова. Он наверняка злой, иначе тетушка Изабелла не ушла бы от него.

– Она вовсе не ушла от него. И не смейте со мной спорить!

– Нет, ушла! – воскликнула моя юная леди.

– Тогда я вам кое-что скажу, – продолжал Линтон. – Ваша мать не любила вашего отца. Вот так-то!

– О! – воскликнула Кэтрин, придя в такую ярость, что больше ничего не смогла выговорить.

– Она любила моего, – добавил Линтон.

– Ах, ты маленький врун! Теперь я тебя ненавижу! – задыхаясь, крикнула Кэти, раскрасневшись от гнева.

– Любила! Любила! – нараспев повторял Линтон, глубже втиснувшись в кресло и откинув голову, дабы в полной мере насладиться смятением спорщицы, которая стояла позади него.

– Прекратите, мастер Хитклиф, – вмешалась я. – Должно быть, это еще одна сказка вашего отца.

– Нет, не его! А вы помолчите! – ответил он. – Любила! Любила, Кэтрин! Любила! Любила!

Кэти, вне себя от злости, так яростно тряхнула кресло, что Линтон упал на подлокотник. И сразу же юношу охватил удушливый кашель, положивший конец его торжеству. Кашель не отпускал его так долго, что испугал даже меня. А Кэти разрыдалась, пораженная тем, что натворила, хотя больше никаких слов ею сказано не было. Я держала Линтона, пока не прошел припадок. После чего он оттолкнул меня и молча положил на подлокотник голову. Кэтрин тоже уняла слезы, села напротив и мрачно уставилась в огонь.

– Как вы себя чувствуете, мастер Хитклиф? – спросила я, подождав минут десять.

– Пусть бы она чувствовала себя так же, как я, – ответил он. – Противная злюка! Гэртон меня даже пальцем не трогает, он ни разу в жизни меня не ударил. А сегодня мне было лучше, и вот… – Его голос перешел в хныканье.

– Я вас не ударила! – пробормотала Кэти, прикусив губу, стараясь избежать нового всплеска эмоций.

Линтон вздохнул и застонал, словно испытывал сильнейшее страдание. Так продолжалось с четверть часа; по-видимому, целью его было вконец расстроить кузину, потому что, как только он слышал ее приглушенное всхлипывание, в модуляциях его голоса с новой силой начинали звучать мука и боль.

– Простите, что я сделала вам больно, Линтон, – наконец сказала она в полном изнеможении. – Но мне не было бы плохо от этого слабого толчка, поэтому я никак не ожидала, что он нанесет вам вред. Но все же вред не такой уж большой, правда, Линтон? Как же теперь я пойду домой, зная, что из-за меня вам стало плохо? Ответьте! Поговорите со мною!

– Я не могу с вами говорить, – проворчал он. – Вы так сильно толкнули меня, что нынче я всю ночь напролет буду задыхаться от кашля! Если бы вы только знали, каково это! Сами-то вы уснете в уютной постели, а мне предстоит мучиться, и рядом не будет ни одной живой души! Интересно, что бы вы делали в такие ужасные ночи.

И он громко завыл от жалости к самому себе.

– Раз уж такие ужасные ночи вам не впервой, – сказала я, – значит, не мисс Кэти виновата в том, что вам стало хуже. С вами случилось бы то же самое, если бы она вовсе сюда не приходила. Впрочем, она больше не будет вас беспокоить, и, наверное, вам станет легче, когда мы уйдем.

– Мне уйти? – уныло спросила Кэтрин, склонившись к нему. – Вы хотите, чтобы я ушла, Линтон?

– Вы не исправите того, что совершили, – раздраженно ответил он, отшатнувшись. – Скорее сделаете еще хуже – станете дразнить, и у меня начнется лихорадка.

– Стало быть, мне уйти? – повторила она.

– По крайней мере, отстаньте от меня, – сказал он. – Не могу слушать вашу болтовню.

Кэтрин не сразу поддалась моим уговорам отправиться восвояси. Но так как Линтон не смотрел на нас и молчал, она в конце концов сделала несколько шагов к двери, а я последовала за нею. И тут нас остановил вопль. Линтон соскользнул со своего кресла на каменный пол перед камином и принялся корчиться, словно упрямый избалованный ребенок, намеренный изобразить огромное горе и обиду. Я прекрасно поняла, каково его настроение, судя по тому, как он себя с нами вел, и сразу решила, что будет безумием пытаться его ублажить. Другое дело моя спутница. Кэтрин в ужасе бросилась назад, опустилась на колени, стала плакать, утешать, умолять, пока он не затих из-за нехватки воздуха, а вовсе не из раскаяния, что расстроил кузину.

– Я уложу его на скамью, – сказала я. – И пусть там корчится, сколько душе угодно. А у нас нет времени на это смотреть. Надеюсь, вы удовлетворены, мисс Кэти, и теперь понимаете, что вы не тот человек, который может ему помочь, и что его здоровье никак не связано с нежными чувствами к вам. Ну, вот так, уложили! Пойдемте. Как только он поймет, что рядом никого нет, он прекратит чудить и успокоится.

Она положила ему подушку под голову и предложила принести воды. От воды он отказался и начал ерзать на подушке, словно это был камень или колода. Кэтрин попыталась устроить ее поудобнее.

– Не могу так лежать, – сказал он. – Слишком низко.

Она принесла другую подушку и подсунула ему под голову поверх той.

– А так слишком высоко, – пробормотал капризный мальчишка.

– Как же тогда мне ее положить? – отчаявшись, спросила она.

Поскольку Кэтрин стояла у скамьи, чуть наклонившись, Линтон подался вперед и, приникнув к кузине, склонил голову ей на плечо.

– Нет, так дело не пойдет, – вмешалась я. – Вам вполне хватит подушки, мастер Линтон. Мисс Кэти и без того потратила на вас слишком много времени. И мы не можем более оставаться здесь даже на пять минут.

– Нет, нет, можем! – перебила меня Кэти. – Сейчас он стал добрее и спокойнее. Он начал понимать, что сегодня ночью я буду несчастнее его, если решу, что из-за моего прихода ему стало хуже, и тогда я не осмелюсь прийти сюда снова. Скажите правду, Линтон, потому что, если я и впрямь сделала вам больно, мне не следует больше у вас бывать.

– Вы должны приходить, чтобы помочь мне вылечиться, – ответил он. – Вы просто обязаны, потому что причинили мне страдания – сами знаете, очень большие страдания. Когда вы пришли, мне не было так плохо, как сейчас, верно?

– Вы сами довели себя до припадка, потому что кричали и горячились. Не одна я виновата, – сказала его кузина. – Но ведь мы теперь друзья. И вы хотите… Вы бы правда желали иногда меня видеть?

– Я же сказал, что хочу, – нетерпеливо ответил он. – Сядьте на скамью и дайте мне положить голову к вам на колени. Так мы сидели с матушкой – целыми днями вместе. Сидите тихо и ничего мне больше не говорите. Можете спеть песню, если умеете, или рассказать красивую, длинную, интересную балладу – из тех, каким вы обещали меня научить, – или какую-нибудь историю. Но мне больше хотелось бы балладу. Начинайте.

Кэтрин прочла самую длинную, которую помнила наизусть. И это занятие чрезвычайно увлекло обоих. Линтон потребовал еще одну, а затем еще, несмотря на мои строгие возражения. Так продолжалось, пока часы не пробили двенадцать. Тут со двора до нас донеслись шаги Гэртона, который шел обедать.

– А завтра, Кэтрин? Вы придете сюда завтра? – спросил молодой Хитклиф, не выпуская ее платья, когда она с неохотой поднялась, чтобы уйти.

– Нет, – ответила я. – Ни завтра, ни послезавтра.

Однако ж Кэтрин, очевидно, дала другой ответ, потому что лоб его разгладился, когда она наклонилась и прошептала что-то ему на ухо.

– Завтра вы никуда не пойдете, запомните это, мисс, – сказала я, когда мы вышли из дома. – Или вы уж размечтались?