Хоть я и не могу похвастаться, что из меня вышла хорошая сиделка, а Джозеф и хозяин были и того хуже, и хоть Кэтрин изводила нас и упрямилась, как это свойственно больным, все же болезнь отступила. Старая миссис Линтон, конечно, несколько раз заезжала к нам и наводила порядок, попрекала нас и всеми командовала; когда же Кэтрин начала выздоравливать, она настояла, чтобы девушку перевезли в поместье «Дрозды», чему мы были несказанно рады. Но у бедной дамы появились все основания раскаяться в проявленной доброте – и она, и ее муж вскоре подхватили лихорадку и оба умерли с разницею в несколько дней.
Наша юная леди вернулась домой еще более дерзкой, вспыльчивой и высокомерной, чем прежде. От Хитклифа после той грозы не было никаких известий, и однажды, когда Кэтрин окончательно вывела меня из себя, я имела неосторожность обвинить ее в исчезновении парня – что было истинной правдой, и она это хорошо знала. С того дня на протяжении нескольких месяцев она прекратила со мною всякое общение, лишь давала распоряжения по хозяйству. Джозефа тоже не замечала. Он, впрочем, не молчал и читал ей нотации, как и раньше, словно она все еще была маленькой девочкой. Кэтрин же полагала себя взрослой женщиной и нашей хозяйкой, считая, что недавняя болезнь дает ей право ожидать от нас особого к ней отношения. Да еще и доктор сказал, что не следует ей перечить – пусть все будет, как она пожелает. Потому если кто-то отваживался ей возразить, она считала это желанием ее уморить – не меньше. От мистера Эрншо и его друзей она держалась подальше, и брат, следуя советам Кеннета, а также опасаясь припадков, которыми обычно заканчивались у Кэтрин приступы гнева, разрешал ей делать все, что угодно, и, как правило, старался не испытывать ее горячий нрав. Хиндли чрезмерно потакал ее капризам – не из любви, а из тщеславия. Он искренне желал, чтобы она восстановила честь семьи браком с Линтоном, и, покуда она его не тревожила, ей позволялось помыкать нами, как рабами, – ему было все равно. Эдгар Линтон, как множество мужчин до и после него, пребывал в состоянии безумной влюбленности и почел себя счастливейшим из смертных в тот день, когда повел Кэтрин под венец в гиммертонской часовне через три года после смерти старого Линтона.
Против своей воли мне пришлось покинуть «Грозовой перевал» и переехать вместе с Кэтрин сюда, в «Дрозды». Малышу Гэртону было без малого пять лет, и я только-только начала учить его распознавать буквы. Тяжело нам было расставаться, но слезы Кэтрин оказались сильнее наших. Когда я отказалась переезжать и обнаружилось, что ее уговоры на меня не действуют, она пожаловалась мужу и брату. Первый предложил мне очень щедрое жалованье, а второй приказал собирать вещи. Сказал, что теперь, когда хозяйка съезжает, другие женщины в доме ему без надобности, а что до Гэртона, то викарий понемногу обучит его, чему следует. Так что у меня не осталось выбора, пришлось поступать, как велели. Я заявила хозяину, что он избавляется ото всех порядочных людей в доме, чтобы скорее прийти к погибели, поцеловала Гэртона на прощание, и с тех пор мальчик стал для меня чужим. Как странно мне теперь думать, что он совсем забыл свою Эллен Дин, а ведь когда-то он был для нее самым дорогим на свете, как и она для него!
Сказав это, ключница случайно бросила взгляд на часы над камином и с изумлением обнаружила, что стрелки показывают полвторого ночи. Она и слышать не хотела, чтобы остаться еще хоть на минутку, хотя, признаюсь, я и сам был склонен отложить продолжение ее рассказа. Теперь же, когда она ушла спать, я, поразмышляв еще часа два или три, готов был набраться мужества и тоже удалиться к себе, несмотря на мутную тяжесть в голове и ломоту в руках и ногах.
Глава 10
Миленькое начало отшельнической жизни! Четыре недели мучительного метания в болезни! Ох уж эти пронизывающие ветры и низкое северное небо, непроходимые дороги и медлительные деревенские лекари! И это однообразие человеческих лиц! А хуже всего устрашающие прогнозы Кеннета, убежденного, что до весны мне и носа нельзя казать из дома!
Только что меня почтил своим визитом мистер Хитклиф. Неделю назад он прислал мне связку куропаток – последних в этом сезоне. Мерзавец! Никак не скажешь, что он невиновен в моей болезни, и мне очень хотелось прямо заявить ему об этом. Но увы! Как я мог обидеть человека, который добрый час терпеливо просидел у моей постели и говорил о всяческих предметах, при этом не упоминая пилюли, сквозняки, пластыри и пиявок? Весьма приятное разнообразие! Для чтения я еще слишком слаб, но мог бы получить удовольствие от интересного рассказа. Почему бы не позвать миссис Дин, дабы она закончила свою повесть? Я помню все главные события, о коих шла речь. Да, я помню, что наш герой убежал и три года о нем не было известий, а героиня вышла замуж. Позвоню. Ключница будет рада найти меня вполне бодрым и готовым для приятной беседы.
Вот она и пришла.
– Через двадцать минут вам положено принять лекарство, сэр, – начала миссис Дин.
– Да бог с ним совсем! – ответил я. – Я бы хотел…
– Доктор говорит, что порошки вам больше принимать не нужно.
– С удовольствием про них забуду! Не перебивайте меня. Лучше сядьте рядышком. И не трожьте этот печальный строй пузырьков. Достаньте из кармана вязанье – вот так, а теперь продолжите свой рассказ о мистере Хитклифе с того момента, на котором вы остановились, и до сегодняшнего дня. Он получил образование в Европе и вернулся джентльменом? Или стал стипендиатом колледжа? Или удрал в Америку и прославился, выкачивая кровь из своей приемной родины? А может, гораздо быстрее сколотил состояние на английских больших дорогах?
– Вероятно, всего понемножку, мистер Локвуд, но я ни за что не могу ручаться. Я уже говорила вам, что не знаю, откуда у него взялись деньги, и не представляю, какими образом он воспитал свой ум, воспрянув из дикого невежества, в коем прозябал до того. Но, с вашего позволения, я продолжу, как умею, если мой рассказ вас развлечет и не утомит. Вам сегодня уже лучше?
– Гораздо.
– Рада это слышать. Так вот, мы с мисс Кэтрин переехали в поместье «Дрозды», и, к моему удивлению и радости, она стала вести себя намного лучше, чем я могла предположить в самых смелых мечтах. Казалось, она обожает мистера Линтона, и даже к его сестре относится с исключительной симпатией. И оба они, конечно, делали все, чтобы ей было хорошо. Это не терновник согнулся перед жимолостью, а жимолость обвила терновник. Не то чтобы кто-то пошел на уступки – одна стояла прямо, двое других склонялись; но кто же станет выказывать характер и капризничать, если не встречает ни противодействия, ни равнодушия? По моим наблюдениям, в мистере Эдгаре глубоко укоренился страх перед ее взрывным характером. От Кэтрин он это скрывал, но, если ему доводилось услышать от меня резкие слова в ее адрес или заметить, что другие слуги мрачнеют от какого-нибудь ее высокомерного приказания, он начинал беспокоиться и недовольно хмурить брови, чего никогда не случалось, когда дело шло о нем самом. Много раз он строго выговаривал мне за мою дерзость, присовокупляя, что ему больнее видеть свою супругу в раздражении, чем получить удар ножом. Дабы не печалить хорошего хозяина, я научилась быть более покладистой, и за полгода порох стал безвредным, как песок, ибо никто не подносил к нему огня. Временами на Кэтрин находила тоска, и она подолгу ни с кем не разговаривала. Муж относился к этому с молчаливым сочувствием и уважением, приписывая ее состояние изменениям в организме, произошедшим после тяжелой болезни, ведь до того она никогда не падала духом. Когда же солнышко вновь выходило из-за облаков, он тоже встречал любимую сияющей улыбкой. Думаю, я вправе сказать, что они были по-настоящему счастливы, и их счастье со временем становилось все крепче.
Но всему этому пришел конец. В конечном счете мы всегда думаем лишь о себе. Люди мягкие и благородные лишь более справедливы в своем эгоизме, чем люди властные, и потому все закончилось, когда обстоятельства заставили каждого из них почувствовать, что интересы одного – не самая важная забота другого. Теплым сентябрьским вечером я шла из сада с тяжелой корзиной яблок. Стало смеркаться, из-за высокого забора выглянула луна, и в углах многочисленных выступов здания начали собираться неясные тени. Опустив корзинку на ступеньки перед кухонной дверью, я остановилась передохнуть и еще немного подышать приятным вечерним воздухом. Я глядела на луну, стоя спиной к двери, когда услышала позади себя голос:
