Эдгар вздохнул и, подойдя к окну, взглянул на гиммертонскую церковь. Предвечерье стояло туманное, однако мутно светило февральское солнце, и мы едва-едва различали две елки подле церкви и редко разбросанные надгробные камни.

«Я часто молился, – обращаясь отчасти к себе самому, заговорил он, – о том, что грядет; ныне же отшатываюсь и страшусь. Мне представлялось, будто воспоминанье о том часе, когда я сошел в эту долину женихом, сладостью своею уступит предвкушенью скорой минуты, что наступит спустя месяцы, а может, и недели, когда меня отнесут и положат в одинокую ее впадину! Эллен, я был очень счастлив с моей маленькой Кэти; зимними ночами и летними днями она была подле меня живой надеждою. Но равно счастлив я был, уединенно погружаясь в размышленья средь этих камней, под этой старой церковью; долгими июньскими вечерами лежа на зеленом холмике могилы, где покоится мать Кэтрин, и мечтая – тоскуя – о том часе, когда и я лягу в эту землю. Чем мне помочь Кэти? Как ее покинуть? Я бы ни мгновенья не горевал о том, что Линтон – сын Хитклиффа и отнимет ее у меня, если бы он смог ее утешить, когда меня не станет. Я бы не горевал, что Хитклифф добьется своего и восторжествует, лишив меня последней моей радости! Но если Линтон ее недостоин – если он лишь хилое орудие своего отца, – я не могу отдать ее в его руки! Жизнелюбивый дух ее укротить нелегко, но мне надлежит упорствовать, дабы она грустила, пока я жив, и оставить ее одинокой, когда я умру. Голубушка моя! Лучше я уступлю ее Господу и прежде себя уложу в землю».

«Уступите ее Господу сразу, сэр, – отвечала я, – а ежели мы вас потеряем – упаси нас Он от такого, – под Его водительством я до последнего дня пребуду ей другом и советчицей. Госпожа Кэтрин – хорошая девочка; я не страшусь, что она поступит дурно по своеволию, а те, кто выполняет свой долг, в конце неизменно вознаграждены».

Расцветала весна; однако хозяин мой, правду сказать, не набирался сил, хоть и возобновил прогулки с дочерью по угодьям. Ее неопытному взгляду сие само уже виделось признаком выздоровленья; вдобавок щеки его нередко алели, а глаза блистали; Кэти не сомневалась, что он поправится. На семнадцатый ее день рожденья он не навестил церковное кладбище; зарядил дождь, и я заметила: «Вы же не пойдете сегодня под ливень, сэр?»

Он мне ответил: «Нет, в этом году я еще немножко погожу». Он вновь написал Линтону, выразив величайшее желание увидеться с ним; будь инвалид в сносном виде, отец его, не сомневаюсь, разрешил бы ему приехать. А так Линтон, согласно указаньям, прислал ответ, в коем намекал, что господин Хитклифф возражает против его визита в Усад, однако дядина добрая память доставляет ему радость, и он надеется однажды повстречать дядю на прогулке и лично ходатайствовать о том, чтобы он, Линтон, и его кузина недолго еще жили в столь беспросветной разлуке.

Эта часть письма была проста – вероятно, писал он лично. Надо полагать, Хитклифф понимал, что красноречиво вымаливать общество Кэтрин сын его способен и сам.

«Я не прошу, – говорилось в письме, – чтобы она приезжала сюда; но неужто я никогда с нею не увижусь, потому что мой отец запрещает мне навестить ее, а вы запрещаете ей навестить меня? Прошу вас, хотя бы изредка выезжайте с нею в сторону Громотевичной Горы и позвольте нам обменяться несколькими словами при вас! Мы с нею ничем не заслужили эту разлуку; а на меня вы не сердитесь – вы сами говорите, что причин для неприязни ко мне у вас не имеется. Дорогой дядя! пришлите мне завтра добрую весточку и согласитесь на встречу там, где вам удобно, только не в Скворечном Усаде. Полагаю, беседа со мною убедит вас, что я не унаследовал отцовского нрава; отец утверждает, что я более ваш племянник, нежели его сын; и хотя я обладаю недостатками, из-за каковых недостоин Кэтрин, она их простила; извините их и вы ради нее. Вы спрашиваете о моем здоровье – мне лучше, но пока всякая надежда мне заказана и я обречен на одиночество или же на общество тех, кто никогда не любил меня и не полюбит, как мне ободриться и пойти на поправку?»

Эдгар, хоть и сочувствовал мальчику, просьбу его удовлетворить не мог, ибо не в силах был сопровождать Кэтрин. Быть может, летом они встретятся; покамест же он выразил желанье, чтоб Линтон периодически ему писал, и, прекрасно понимая, до чего тяжело юноше дома, старался одарить племянника советом и утешеньем, насколько то было возможно в письме. Линтон смирился; не сдерживай он себя, он бы, пожалуй, все испортил, наполняя свои эпистолы жалобами и стенаньями, однако отец зорко за ним следил и, разумеется, требовал на инспекцию все письма сына к моему хозяину до последней строчки; а посему, вместо того чтобы живописать необычайные свои страдания и огорчения – предметы, кои главным образом занимали ум Линтона, – тот неустанно твердил, сколь жестоки обстоятельства, разлучившие его с возлюбленным другом, и мягко намекал, что господину Эдгару хорошо бы дозволить встречу вскорости, иначе Линтон опасается, что его нароком вводят в заблужденье пустыми посулами.

Дома его могущественным союзником выступала Кэти; вдвоем они в конце концов убедили моего хозяина согласиться на совместную поездку или прогулку раз в неделю под моим надзором и на пустошах поближе к Усаду; ибо в июне хозяин мой слабел все пуще. Он ежегодно откладывал часть своих доходов в наследство моей юной госпоже, однако еще, естественно, желал, чтобы она сохранила – или, во всяком случае, вскоре вернулась в дом своих предков, и полагал единственной ее надеждою на подобный поворот событий брак с наследником; Эдгар представления не имел, что сей последний угасает почти столь же стремительно, как он сам, да и никто, думается мне, о том не ведал; доктора в Громотевичную Гору не ходили, а из нас ни одна живая душа не видала молодого господина Хитклиффа и не могла сообщить о его положении. Я свои дурные предчувствия уже почитала за выдумку; очевидно, рассуждала я, Линтон и в самом деле воспрянул, раз говорит о поездках и прогулках на пустошах и добивается своей любимой эдак рьяно. Я и вообразить не могла – это я выяснила лишь позднее, – что отец способен так тиранить умирающее дитя, жестоко издеваться над сыном, дабы исторгнуть из него этот притворный пыл; и усердствовал Хитклифф тем больше, чем неотвратимее алчным и бессердечным его планам грозило пораженье пред лицом смерти.

Глава XXVI

Лето уже двинулось к закату, когда Эдгар неохотно поддался мольбам и мы с Кэтрин впервые отправились на прогулку с ее кузеном. День выдался душный да знойный – бессолнечный, но слишком пестрое мутное небо не грозило дождем; а для встречи назначили место возле указательного камня на перекрестке. Однако, едва мы туда прибыли, пастушонок, отправленный к нам с посланием, возвестил, что: «Хозяй Линтон по сю сторону Горы дюже будет преблагодарен, коль мы чутка подале соберемся».

«В таком разе хозяин Линтон позабыл первое дядино указанье, – заметила я. – Нам велено было оставаться в наших угодьях, а эдак мы тотчас же окажемся за их границею».

«Ну, мы развернем лошадей назад, когда с ним повстречаемся, – отвечала моя спутница, – и прогуляемся к нашему дому».

Но отыскав Линтона – он едва ли на четверть мили удалился от своей двери, – мы увидели, что лошади у него нет вовсе; пришлось спешиться и оставить наших скотин пастись. Линтон лежал в вереске, поджидая нас, и не поднялся, покуда мы не очутились в каких-то ярдах от него. Тогда он зашагал к нам, и шел так шатко, а сам был так бледен, что я тут же вскричала: «Да куда ж вам нынче гулять-то? Вы, я вижу, совсем разболелись!»

Кэтрин оглядела его в горестном изумлении, и с губ ее сорвались восклицанья не радостные, но испуганные, не восторги давно откладываемой встречи, но беспокойные расспросы – ему что, хуже обычного?

«Нет, мне лучше… лучше!» – выговорил он, еле дыша, задрожал и схватился за ее руку, будто ему надобна опора; его большие голубые глаза оглядывали ее робко; они так ввалились, что прежняя томность претворилась в измождение безумца.