Эллен, я готова была волосы на себе рвать! Я всхлипывала и рыдала, пока чуть не ослепла; а этот негодяй, к коему ты питаешь такую симпатию, стоял против меня, имея наглость то и дело велеть мне “брысь” и отрицать, что это его вина; наконец, испугавшись, потому что я пообещала все рассказать папе, а его, Хэртона, посадят тогда в тюрьму и повесят, он и сам заголосил и убежал сокрыть трусливую свою ажитацию. Однако я от него так просто не избавилась; когда в конце концов они убедили меня уехать и я удалилась от фермы ярдов на сто, Хэртон вдруг выскочил из тени у дороги, остановил Минни и схватил меня.
“Оспожа Кэтрин, мне жуть как загорчительно, – начал он, – да токмо жалко, что…”
Я ударила его хлыстом, решив, что он, пожалуй, задумал меня убить. Он отпустил Минни, проревел ужасное проклятье, а я галопом помчалась домой, от страха чуть не лишившись рассудка.
В тот вечер я не пожелала тебе доброй ночи, а назавтра не поехала в Громотевичную Гору; мне очень хотелось, но странное волненье и ужас порою охватывали меня – я боялась услышать, что Линтон мертв; порою же я дрожала при мысли о встрече с Хэртоном. На третий день я набралась храбрости – во всяком случае, не смогла долее сносить неизвестность и вновь тайком уехала. Я вышла в пять и шагала пешком, придумав, что прокрадусь в дом и незаметно поднимусь к Линтону. Однако меня выдали собаки. Цилла встретила меня и, сказав, что “мальчонка славно поправляется”, проводила в опрятную комнатку с ковром, где, к невыразимой своей радости, я узрела Линтона на диванчике с одной из моих книжек. Но он не говорил со мною и не смотрел на меня целый час, Эллен, – вот какой он был несчастный. Когда же он открыл наконец рот, я сильно смутилась, услышав ложь о том, что это я была причиною суматохи, а Хэртон тут вовсе ни в чем не виноват! Не в силах на это отозваться – разве только с жаром, – я поднялась и вышла. Он слабо окликнул меня: “Кэтрин!” Он не ждал от меня такого ответа, но возвращаться я не пожелала, и назавтра был второй день, когда я осталась дома, почти уже решившись больше его не навещать. Однако до того горестно было ложиться в постель и вставать, ничего о нем не зная, что решимость моя истаяла в воздухе, не успев как следует затвердеть. Некогда мне представлялось, что дурно туда ездить; теперь же казалось, что дурно воздерживаться от поездок. Пришел Майкл и спросил, седлать ли Минни; я ответила: “Да”, – и пока Минни несла меня по холмам, я раздумывала о том, что таков мой долг. Дабы въехать во двор, пришлось миновать окна фасада; скрываться не было толку.
“Молодой хозяйн в дому”, – сказала Цилла, увидев, что я направляюсь в салон. Я вошла; там был и Эрншо, но он тотчас вышел. Линтон сидел в большом кресле и дремал; подойдя к огню, я заговорила серьезно и не вполне притом кривя душою:
“Раз я вам не нравлюсь, Линтон, раз вы полагаете, будто я приезжаю нарочно, дабы причинить вам боль, и делаете вид, будто я всякий раз в сем преуспеваю, это наша последняя встреча; попрощаемся, а вы скажите господину Хитклиффу, что не желаете меня видеть и ему незачем сочинять новые сказки”.
“Сядьте и снимите шляпу, Кэтрин, – отвечал он. – Вы гораздо счастливее, вы должны быть лучше меня. Папа довольно говорит о моих изъянах и выказывает мне презренье – разумеется, я сомневаюсь в себе. Я часто думаю: быть может, я и впрямь вовсе никчемный, как он нередко меня уверяет, и тогда я так сержусь и горюю, что ненавижу всех! Я никчемен, и вспыльчив, и уныл почти всегда; если вам угодно, попрощайтесь со мною и тем избавьтесь от докуки. Но, Кэтрин, будьте справедливы и поверьте: если б я мог стать таким же милым, и добрым, и хорошим, как вы, я бы и стал охотно – охотнее, нежели я стал бы счастливым и здоровым. Поверьте, что доброта ваша внушила мне любовь к вам – и любовь моя сильнее, чем была бы, заслуживай я вашей любви; и хотя я никогда не мог и не могу сокрыть от вас свою природу, я сожалею о ней и раскаиваюсь, и буду сожалеть и раскаиваться до смертного часа!”
Я почувствовала, что он говорит правду, и что я должна его простить, и что даже если мы спустя миг поссоримся, я должна буду простить его снова. Мы примирились; но мы оба плакали все время, что я у него прогостила, – не только от печали, и однако я в самом деле сожалела, что натура у Линтона столь извращена. Он никогда не допустит, чтобы друзьям было подле него легко, и ему самому легко не будет никогда! С того вечера я всегда приходила к нему в салон, потому что назавтра вернулся его отец.
Раза три, пожалуй, мы были веселы и полны надежд, как в первый вечер; в остальном же визиты мои выходили тоскливыми и беспокойными, то из-за его себялюбия и злобы, то из-за его мучений; но я научилась сносить первые почти столь же терпеливо, как вторые. Господин Хитклифф подчеркнуто меня избегал; я его толком и не видела. В прошлое воскресенье, приехав раньше обычного, я сама услышала, как он жестоко оскорбляет бедного Линтона за поведенье вечор. Не ведаю, откуда он узнал, если не подслушивал. Несомненно, Линтон вел себя несносно; однако это никого не касалось, кроме меня, и я прервала нотацию господина Хитклиффа, войдя и так ему и объявив. Он разразился хохотом и ушел, сказав, что рад, если я так смотрю на вещи. С тех пор я велела Линтону все гадости высказывать шепотом. Вот теперь, Эллен, ты знаешь всё. Нельзя запретить мне навещать Громотевичную Гору, если ты не желаешь причинить горе двоим людям; если же ты не расскажешь папе, мои поездки не нарушат ничей покой. Ты же не скажешь ему, правда? А то это будет очень бессердечно».
«Я обдумаю и решу к завтрашнему дню, госпожа Кэтрин, – отвечала я. – Тут надобно поразмыслить; а посему я предоставлю вам отдыхать и пойду подумаю».
Думала я вслух в присутствии моего хозяина; из ее комнаты я направилась прямиком к нему и пересказала всё, опустив лишь ее беседы с кузеном и любые упоминания Хэртона. Господин Эдгар всполошился и расстроился больше, нежели мне показал. Наутро Кэтрин узнала, что я предала ее доверие, а также что тайным ее визитам положен конец. Вотще она рыдала и билась, выслушав сей интердикт, вотще молила отца пожалеть Линтона; господин Эдгар успокоил ее лишь обещаньем написать племяннику: дядя дозволит ему навещать Усад, когда тот пожелает, однако ожидать визитов Кэтрин в Громотевичную Гору ее кузену больше не следует. Быть может, постигай Эдгар, каков Линтон сам и каково состоянье его здоровья, он бы счел сообразным воздержаться и от сего слабого утешенья.
Глава XXV
– События эти случились прошлой зимою, сэр, – сказала госпожа Дин, – едва ли год прошел. Я тогда и думать не думала, что повествованьем о них стану развлекать чужака! Впрочем, кто знает, долго ли вы останетесь чужаком? Вы слишком молоды и не сможете вечно довольствоваться холостяцкой жизнью; а я-то отчасти полагаю, что невозможно узреть Кэтрин Линтон и не полюбить. Вы улыбаетесь; но отчего же вы так оживляетесь и любопытствуете, когда я говорю о ней? и отчего попросили меня повесить ее портрет у вас над камином? и отчего?..
– Остановитесь, добрый мой друг! – перебил я. – Вполне вероятно, что я полюблю ее; но полюбит ли меня она? Я слишком в сем сомневаюсь, чтобы рискнуть своей безмятежностью ради подобного соблазна; а кроме того, дом мой вдали отсюда. Я – дитя суетного мира, и в его объятья мне надлежит вернуться. Продолжайте. Покорилась Кэтрин отцовским приказаньям?
– Покорилась, – отвечала экономка. – Любовь к отцу по-прежнему была сильнейшим ее чувством; и говорил Эдгар без злости – он говорил с глубокой нежностью человека, коему предстоит покинуть свое сокровище в мире, полном опасностей и недругов, где память о его словах останется дочери в наследство единственным помощником и проводником. Мне он спустя несколько дней сказал: «Хорошо бы, Эллен, племянник написал или навестил меня. Скажи мне искренне, что о нем думаешь, – изменился ли он к лучшему, есть ли надежды на улучшенье, когда он повзрослеет?»
«Он очень хрупок, сэр, – отвечала я, – и повзрослеть успеет едва ли, но могу сказать одно: он не похож на своего отца, и госпожа Кэтрин, ежели ее угораздит выйти за Линтона, сможет властвовать над ним, коли не станет до крайности и до крайней глупости его баловать. Однако, хозяин, вам еще выдастся немало времени с ним познакомиться и увидеть, подходит ли он ей: до совершеннолетия ему еще четыре года с гаком».
