Глава XVIII

Двенадцать годков, что последовали за теми тягостными днями, продолжала свою повесть госпожа Дин, были счастливейшими в моей жизни; и покуда они текли, наша юная госпожа не приносила мне невзгод страшнее пустяковых болезней, кои принуждена была терпеть вместе со всеми детьми, богатыми и бедными равно. В остальном же, прожив первые полгода, она взялась расти, что твоя лиственница, и выучилась ходить и лопотать по-своему, не успели над прахом госпожи Линтон во второй раз зацвести пустоши. Эта обворожительная малышка вернула солнце в опустевший дом: лицом подлинная красавица, с прекрасными темными глазами Эрншо, но бледной кожей и мелкими чертами Линтонов и с их желтыми кудрями. Была она резва, но не груба, а в придачу наделена сердцем, кое способно было любить непомерно глубоко и чутко. Эта способность к сильным привязанностям напоминала ее мать, и однако дочь на нее не походила: умела быть мягкой и кроткой, точно голубица, говорила тихо и смотрела задумчиво; не впадала в ярость, сердясь, и не свирепела, любя, но любила крепко и нежно. Впрочем, надо признать, что достоинства ее оттенялись изъянами. Склонность дерзить, к примеру, и своеволие, что неизменно заводится у всякого избалованного ребенка, будь он благонравен или строптив. Ежели слуга ее раздосадует, только и слышалось: «Вот папе скажу!» А ежели тот упрекал ее хоть взглядом, у нее, можно подумать, сердечко разбивалось; не припомню, чтобы отец за всю жизнь одно суровое слово ей сказал. Все ее образованье он взял на себя и превратил в забаву. По счастью, была она любознательна, смышлена и ученицей обернулась способной – училась быстро и увлеченно, делая честь его преподаванию.

До тринадцати лет ни единого разу она не ступала одна за границу парка. Господин Линтон уводил ее на милю или около того, но лишь изредка; а больше никому не доверял. Слово «Гиммертон» для ее слуха было эфемерным; церковь – единственным зданьем, куда она приближалась или заходила, не считая собственного дома. Громотевичная Гора и господин Хитклифф для нее не существовали; она жила совершенной затворницей и, по всему судя, была совершенно же довольна. Порою, впрочем, озирая округу из окна детской, она говорила:

«Эллен, а когда мне можно подняться на вершины тех холмов? Что там за ними – море?»

«Нет, госпожа Кэти, – отвечала я, – там тоже холмы, в точности как эти».

«А если встать под этими золотистыми утесами – они тогда какие?» – однажды спросила она.

Отвесный обрыв Пенистонских скал сильней всего притягивал ее взгляд, особенно когда заходящее солнце освещало его и вершины в вышине, а весь прочий пейзаж погружался в тень. Я объяснила, что это попросту каменные глыбы – в расселинах едва ли хватит земли, дабы напитать корявое деревце.

«А почему они так долго сияют, когда здесь уже вечер?» – не отступала она.

«Потому что они гораздо выше нас, – объяснила я. – На них не заберешься – слишком высоки и круты. Зимою морозы приходят туда прежде нашего; а в разгар лета я находила снег вон под той черной расселиной на северо-востоке!»

«А, так ты там бывала! – возликовала она. – И я, значит, тоже пойду, когда стану взрослой женщиной. А папа ходил, Эллен?»

«Папа вам скажет, госпожа, – поспешно ответила я, – что смотреть там не на что. Пустоши, где вы с ним гуляете, гораздо приятнее, а красивее Скворечного парка ничего в мире нет».

«Но парк я знаю, а их не знаю, – пробормотала она себе под нос. – Вот будет прекрасно – оглядеться, стоя над самым высоким обрывом; моя пони Минни однажды меня туда отвезет».

Раз служанка помянула Пещеру Фей, и Кэти так возжаждала туда попасть, что чуть умом не повредилась; вконец измучила господина Линтона, и тот обещал свозить ее, когда она подрастет. Но юная госпожа Кэти лета свои отсчитывала месяцами, и вопрос: «А теперь я уже взрослая? Можно мне на Пенистонские скалы?» – не сходил с ее уст. Дорога туда лежала вблизи от Громотевичной Горы. Эдгару не хватало духу по ней проехать, и посему ответ был столь же неизменен: «Пока еще нет, голубушка; пока еще нет».

Я говорила, что госпожа Хитклифф, оставив мужа, прожила еще лет двенадцать. Род ее отличался телесной хрупкостью; и ей, и Эдгару недоставало крепкого здоровья, обыкновенного для наших мест. Не берусь сказать, что за недуг ее уморил, но, думается мне, оба они умерли от одной болезни, какой-то лихорадки, что зарождалась медленно, но была неизлечима и под конец снедала их стремительно. Изабелла написала брату – сообщила, чем, вероятно, завершится ее четырехмесячное недомоганье, и попросила его приехать, ежели возможно, ибо ей надлежит уладить немало дел, она желает попрощаться и благополучно передать Линтона на дядино попечение. Надеялась она, что Линтон останется с Эдгаром, как оставался с нею, и с легкостью себе внушила, что отец ребенка не желает взваливать на себя бремя его содержания и воспитания. В ответ на ее мольбу хозяин мой не колебался ни минуты; неохотно покидая дом ради обиходных визитов, он мигом полетел на сестрин зов, в свое отсутствие поручив Кэтрин моему особому попечению и не раз заказав дочери выходить из парка – не хотел ее выпускать даже под моим приглядом.

Не было его три недели. День-другой подопечная моя посидела в уголке библиотеки и погрустила, не в силах ни читать, ни играть, и в тихом этом расположении духа беспокойства мне не доставляла; но затем настала пора досадливой капризной скуки; я же была уже слишком взрослая, бегать да прыгать ради ее потехи не могла, а посему измыслила ей способ развлекаться самой. Я отсылала ее странствовать по угодьям, когда пешком, а когда и на пони, а по возвращении терпеливо выслушивала повесть обо всех ее подлинных и воображаемых приключеньях.

Лето стояло в разгаре, и Кэти так пристрастилась к этим одиноким блужданьям, что нередко ухитрялась гулять с завтрака до самого чая, а потом весь вечер посвящала фантастическим своим сказаньям. Я не боялась, что она преступит границы: ворота мы обыкновенно запирали, и я полагала, что она едва ли отважится шагнуть наружу, стой они даже открытыми нараспашку. Увы, так я думала напрасно. Как-то поутру, в восемь, Кэтрин пришла и объявила, что нынче она арабский купец, с караваном отправится через Пустыню и надо обильно снабдить провиантом ее и животных – лошадь и трех верблюдов, коих изображали пони и пара пойнтеров. Я снарядила угощенье, сложила в корзину и приторочила к седлу; Кэти же, от июльского солнца защитившись широкополою шляпой и газовой вуалью, запрыгнула в седло легко, точно эльф, и удалилась рысью, весело хохоча, насмехаясь над опасливым моим советом не пускать лошадь галопом и возвратиться пораньше. К чаю озорница не явилась. Вернулся один путник – борзая, собака старая и к трудам несклонная; но ни Кэти, ни пони, ни пойнтеров нигде было не видать; я послала разведчиков по одной тропе, по другой, а затем отправилась на поиски и сама. У полевой изгороди на окраине угодий работал батрак. Я спросила его, не встречалась ли ему наша юная госпожа.

«Утром видал, – ответил он. – Велела срезать ей ореховый прут, на пони своем гэллоуэйском скакнула через забор вон там, где пониже, пустилась в галоп – только я ее и видел».

Сами понимаете, каково мне было услыхать такие вести. Я тотчас решила, что она, должно быть, направилась прямиком к Пенистонским скалам. «Что же с ней станется?!» – воскликнула я, протиснулась в дыру, которую заделывал батрак, и зашагала к большаку. Шла я – все одно что взапуски на пари бежала, милю за милей, покуда за поворотом не показалась Громотевичная Гора; но не вблизи, ни вдалеке я не видела Кэтрин. Скалы лежат в полутора милях за поместьем господина Хитклиффа, а оттуда до Усада еще четыре мили, и я уж боялась, что до ночного темна прийти не успею. «А вдруг она поскользнется, карабкаясь по скалам, – размышляла я, – и убьется или кости себе переломает?» Тревога моя была поистине мучительна, и попервоначалу я вздохнула с радостным облегченьем, когда, пробегая мимо фермы, увидела, что под окном лежит Чарли, наш самый свирепый пойнтер, с распухшей башкой и окровавленным ухом. Я открыла калитку, кинулась к двери и в нее забарабанила. Открыла мне знакомая женщина, из Гиммертона: после смерти господина Эрншо ее наняли служанкой.