Были у него и земные утешенья и привязанности. Несколько дней, говорю же, он не дарил вниманьем слабенькую наследницу усопшей; холодность сия истаяла, как апрельские снега, и не успела кроха пролепетать хоть слово или проковылять хоть шажок, она уже деспотической ручонкою правила его сердцем. Девочку нарекли Кэтрин; но он никогда не звал ее полным именем, как никогда не сокращал имя первой Кэтрин – вероятно, потому, что эдакая привычка водилась за Хитклиффом. Маленькая же неизменно была Кэти; так Эдгар обозначал различье между нею и матерью, но и общность с оной, и его любовь к дочери рождалась больше из любви к матери, нежели из собственного отцовства.

Я тогда все сравнивала его с Хиндли Эрншо да гадала, как объяснить удовлетворительно, отчего они вели себя противоположным манером в схожих обстоятельствах. Оба любящие мужья, оба привязаны к детям; я не постигала, отчего оба не ступили на один путь, добра либо зла. Но, рассуждала я, Хиндли, хоть и казался сильным и умным, выказался, увы, дурным и слабым. Едва судно его налетело на мель, капитан оставил мостик, а команду, что и не пыталась даже спастись от потопленья, охватили смятение да мятежи, и бессчастному судну не осталось ни капли надежды. Линтон же, напротив, явил подлинную доблесть верной и преданной души: он доверился Господу, и Господь утешил его. Один питал надежду, другой отчаялся; оба сами избрали свою судьбу и по праву обречены были нести ее бремя. Но вы, господин Локвуд, моих назиданий слушать не хотите; о событьях вы уж судите сами, вы на то способны не хуже меня, или же вам так мстится, а это все одно. Эрншо постиг конец, коего и следовало ожидать; завершилось все вскоре после кончины его сестры, едва ли полгода миновало. До нас в Усаде так и не дошло ясных сведений о том, как он жил перед смертью; я узнала то, что знаю, лишь придя пособить с устройством похорон. Моему хозяину весть принес господин Кеннет.

«Ну-с, Нелли, – промолвил он, верхом въехав к нам на двор однажды утром; час был чересчур ранний, и я не заподозрила дурных новостей сей же миг, – настал черед плакать нам с тобою. Как думаешь, кто от нас нынче улизнул?»

«Кто?» – всполошилась я.

«Так ты угадай! – отвечал он, спешившись и накинув поводья на крюк у двери. – И приготовь уголок передника; уж он тебе сгодится».

«Не господин же Хитклифф!» – вскричала я.

«Что?! а ты бы стала по нему плакать? – переспросил доктор. – Нет, Хитклифф – парень крепкий; он нынче попросту расцвел. Я только что от него. Лишившись лучшей своей половины, он полнеет не по дням, а по часам».

«Так кто тогда, господин Кеннет?» – досадливо спросила я.

«Хиндли Эрншо! – сказал он. – Хиндли, тебе давний дружок, а мне – злой на язык приятель; впрочем, на мой вкус, он давненько уж спятил. Ну вот! Я же говорил: будем слезы проливать. Веселей! Он помер, не изменив себе: напился по-королевски. Бедняга! Жалко его, конечно. Хочешь не хочешь, а заскучаешь о старом товарище, пускай он и безобразничал так, что во сне не приснится, да и плутовал со мною не раз. Ему же еле минуло двадцать семь; вы с ним однолетки – кто б мог подумать, что родились одним годом?»

Признаться, этот удар подкосил меня сильнее, чем потрясение от смерти госпожи Линтон, – стародавние друзья не отпускают мое сердце; я сидела на крыльце и рыдала, точно о кровной родне, и желала, чтоб господин Кеннет послал доложить о себе хозяину кого другого из слуг. Я невольно размышляла, все ли в этом деле чисто. Что ни делала, никак не могла отмахнуться от этой мысли, и до того она была неподатлива да утомительна, что я решила испросить дозволенья пойти в Громотевичную Гору и помочь с последним долгом умершему. Господин Линтон согласился с превеликой неохотою, но я красноречиво взмолилась за человека, что лежал там один-одинешенек; и прибавила, что прежний хозяин и названый брат на услуги мои имеет прав не меньше, нежели хозяин нынешний. В придачу я напомнила ему, что малолетний Хэртон – племянник его жены, а коли родни более близкого свойства у ребенка нет, ему, Эдгару, надобно стать Хэртону опекуном; и еще надобно разузнать, как обстоят дела с имуществом, и об интересах своего шурина позаботиться. Господин Линтон был тогда не расположен заниматься эдакими вещами, но велел мне поговорить с его поверенным и в конце концов отпустил. Поверенный его был и поверенным Эрншо; я зашла в деревню и попросила его меня сопроводить. Поверенный покачал головой и посоветовал Хитклиффа не трогать – мол, ежели вскроется правда, Хэртон, пожалуй, пойдет побираться.

«Его отец умер в долгах, – сказал поверенный, – все имущество заложено, и у прямого наследника одна надежда – что ему выпадет случай расположить к себе кредитора, дабы тот выказал ему снисходительность».

Придя в Громотевичную Гору, я объяснилась – так и так, хочу проследить, чтобы все устроилось пристойно, – и весьма огорченного Джозефа мое присутствие порадовало. Господин Хитклифф сказал, что не постигает, на что я тут сдалась, но я могу остаться и устроить похороны, ежели мне угодно.

«По праву, – заметил он, – тело этого болвана следует без церемоний похоронить на перекрестке. Я вечор оставил его на десять минут, и он успел запереть за мною все двери до одной и ночь напролет напивался до смерти, нарочно! Мы взломали дверь поутру, как заслышали тут лошадиный храп, – а он лежит на конике: хоть освежуй его, хоть оскальпируй – не проснется. Я послал за Кеннетом, и тот приехал, да не успел – скотина уже обернулась падалью; он стал мертв, и холоден, и окоченел – сама понимаешь, суетиться уже не было проку!»

Старый слуга подтвердил его слова, однако пробубнил:

«Унше б ему было самому за дохтуром пойтить! Я-то б за хозяем унше присмотрел – ничогой он был не мертвый, када я ушел, от вобще не упокойник!»

Я потребовала достойных похорон. Господин Хитклифф сказал, что и тут я могу поступать, как мне вздумается, да только пускай я не забываю, что за все из своего кармана платит он. Держался он сурово и небрежно, не выказывал ни радости, ни печали – скорей уж черствое удовлетворенье успешно выполненной тяжкой работой. Раз я мельком заметила в его лице эдакое даже ликованье – это когда тело выносили. Ему хватило лицемерия скорбно идти за гробом, а прежде чем шагнуть за дверь с Хэртоном, он поставил несчастного на стол и с необычайным смаком прошептал: «А теперь, мальчонка, ты мой! Вот и поглядим, равно ли искорежит один и тот же ветер два разных древа!» Ничего не подозревающее дитя выслушало эту речь с удовольствием, подергало Хитклиффа за бороду и погладило по щеке; я же прозрела смысл и досадливо заметила: «Мальчик должен пойти со мною в Скворечный Усад, сэр. Вот уж кто в этом мире точно не ваш!»

«Это Линтон так говорит?» – осведомился Хитклифф.

«Разумеется – и мне велено ребенка забрать», – отвечала я.

«Что ж, – промолвил негодяй, – сию минуту мы спорить не станем, однако на меня напала охота попробовать себя в воспитании молодняка; ты уж намекни хозяину, что если у меня отнимут это дитя, придется мне заменить его своим. Не обещаю, что не стану бороться за Хэртона; однако своего непременно верну! Так и передай хозяину, не забудь».

Намека хватило – наши руки были связаны. Вернувшись, я передала суть Хитклиффовых слов, и Эдгар Линтон, и без того не питавший живого интереса к предмету, больше о вмешательстве не заговаривал. Да и, как ни крути, едва ли вышел бы толк.

Отныне гость стал в Громотевичной Горе хозяином; он прибрал к рукам всё и доказал поверенному – а тот, в свою очередь, господину Линтону, – что Эрншо заложил свои земли до последнего ярда под средства на свою страсть к азартным играм, а кредитором по закладной выступал он, Хитклифф. И таким вот манером Хэртон, коему быть бы нынче в округе первым джентльменом, очутился в беспросветной зависимости от закоренелого отцовского недруга, живет в собственном доме прислугою, даже не получая жалованья, и решительно не в состоянии поправить свои дела, ибо одинок и не подозревает, как его провели.