«Не вставайте, Кэтрин, – молвил он, и в голосе его не было злости, а лишь скорбное уныние. – Я не задержусь. Я пришел не для того, чтобы спорить или мириться; но хотел бы знать, намерены ли вы после событий нынешнего вечера длить тесную дружбу с…»

«Ох батюшки, да что же это такое! – перебила его хозяйка, топнув ногою. – Что же это такое! Прекратите эти разговоры! Ваша стылая кровь не умеет разгорячиться; ваши жилы полны студеной воды; моя же кровь кипит и пред лицом подобной холодности пускается в пляс».

«Дабы от меня избавиться, ответьте на вопрос, – не отступил господин Линтон. – Вы должны ответить; а ваше исступленье меня не страшит. Я нахожу, что и вы при желании способны на хладнокровие не хуже прочих. Отвратитесь вы отныне от Хитклиффа или отречетесь от меня? Вам никак невозможно быть другом мне и ему одновременно; и я решительно настаиваю знать, кого из нас вы выбираете».

«А я настаиваю, чтобы мне не докучали! – в ярости возопила Кэтрин. – Я требую! Вы что, не видите – я еле стою на ногах! Эдгар, вы… вы оставьте меня!»

Она принялась звонить и звонила, покуда со звоном же не лопнул шнурок; я не спеша вошла. И у святого не нашлось бы терпенья на эдакое безрассудное, дикое неистовство! Она лежала, колотясь головой о подлокотник дивана и скрипя зубами – того и гляди раскрошит их в щепу! Господин Линтон стоял и взирал на нее, внезапно обуянный раскаяньем и страхом. Велел мне принести воды. Кэтрин задыхалась и говорить не могла. Я принесла полный стакан; пить она не пожелала, и я сбрызнула ей лицо. Спустя мгновения она растянулась на диване и застыла, закатив глаза; щеки ее, побледневшие и посиневшие разом, сделались как у мертвеца. Линтоном овладел ужас.

«С ней совершенно все прекрасно», – шепнула я ему. Не хотелось, чтоб он сдался, хотя в душе у меня ворочался неодолимый страх.

«У нее губы в крови!» – сказал он, содрогнувшись.

«Да и Бог с ней!» – ядовито откликнулась я. А затем поведала, как она перед его приходом намеревалась закатить приступ бешенства. По неосторожности говорила я вслух, и она услышала меня, ибо села рывком – волосы струились по плечам, глаза сверкали, мускулы на шее и руках сверхъестественно вздулись. Я уже смирилась с тем, что без ломаных костей дело не обойдется, но она лишь обвела комнату жгучим взглядом и выбежала за дверь. Хозяин велел мне последовать за нею; я так и поступила и дошла до ее спальни – дальнейший путь она мне преградила, заперев дверь у меня перед носом.

Поскольку наутро она не пожелала спуститься к завтраку, я сходила спросить, не принести ли ей чего-нибудь. «Нет!» – царственно отвечала она. Тот же вопрос я задавала в час обеда и чая, а потом и назавтра, и ответ получала тот же. Господин Линтон коротал время в библиотеке и занятьями жены не интересовался. Он час провел за разговором с Изабеллой, в протяжении коего тщился исторгнуть из нее приличествующий случаю ужас относительно ухаживаний Хитклиффа; впрочем, из уклончивых ее ответов никакого вывода он сделать не смог и вынужден был завершить расследование, не добившись удовлетворительных итогов, однако торжественно ее предостерег, что, ежели ей достанет безумия поощрять столь никчемного кавалера, всякие родственные связи между братом и сестрою сим будут отменены.

Глава XII

Пока юная госпожа Линтон хандрила, бродя по саду и парку, неизменно молчала и почти неизменно проливала слезы, брат ее сидел взаперти средь книг, коих не открывал (изнывая, догадывалась я, от неотступной и неотчетливой надежды, что Кэтрин, раскаявшись в своих поступках, явится просить прощенья и добиваться мира), а сама она неуступчиво постилась, полагая, вероятно, что за каждою трапезой Эдгар готов разрыдаться, видя отсутствие супруги, и только гордость не дозволяет ему броситься к ее ногам, – я хлопотала себе по дому, убежденная, что в стенах Усада осталась лишь одна разумная душа, и обитает она в моем теле. Я не растрачивала утешений на юную госпожу, а на хозяйку – увещаний, и вздохи хозяина, жаждавшего услышать имя своей возлюбленной, раз уж нельзя услыхать ее голос, пропускала мимо ушей. Я решительно сказала себе, что пускай они справляются как хотят; и хотя длилось все это утомительно долго, в конце концов слабо забрезжил рассвет – так мне примстилось перво-наперво, и я возрадовалась.

На третий день госпожа Линтон отперла дверь; допив воду из кувшина и графина, она возжелала пополнения запасов и миски каши, ибо сочла, что умирает. Я же сочла, что эти речи предназначены для ушей Эдгара; сама я ни во что подобное не верила, посему делиться ни с кем не стала, а хозяйке принесла чаю и тостов. Она с аппетитом поела и попила, а затем вновь откинулась на подушку, стиснула кулаки и застонала. «Ох, я умру, – воскликнула она, – раз я всем безразлична! Напрасно я ела. – Она вдоволь помолчала, а потом я услышала, как она шепчет: – Нет, я не умру… он будет только рад… он ничуть не любит меня… он не станет по мне тосковать!»

«Вы чего-то хотели, мэм?» – спросила я, внешне сохраняя невозмутимость, невзирая на мертвенный ее облик и странную аффектацию.

«Как там этот снулый человек? – осведомилась она, откидывая с изможденного лица густые локоны. – Впал в летаргию или уже умер?»

«Ни то и ни это, – отвечала я, – ежели вы про господина Линтона. Он, мне думается, в сносном здравии, хотя труды занимают его, пожалуй, чрезмерно; он постоянно сидит средь своих книг, ибо иного общества лишен».

Я бы не говорила так, кабы доподлинно уразумела ее состоянье, однако не могла отделаться от мысли, что расстройство свое она отчасти разыгрывает.

«Средь своих книг! – вскричала она в замешательстве. – А я умираю! Я на краю могилы! Боже мой! а он знает, как я переменилась? – продолжала она, глядя на себя в зеркало, что висело на стене против постели. – И это Кэтрин Линтон? Он воображает, будто я в дурном расположении духа – притворяюсь, быть может. Ты не могла бы сообщить ему, что все это смертельно серьезно? Нелли, если еще не поздно, я, едва узнав, каковы его чувства, сделаю свой выбор: немедля умру с голоду – а это не кара, если сердца у него нет, – либо поправлюсь и уеду из страны. Ты сейчас правду мне говоришь? Взвесь свои слова и ответь. Ему и в самом деле столь безразлично, выживу ли я?»

«Да что вы, мэм, – сказала я, – хозяин и знать не знает, что вы спятили; и, разумеется, он не боится, что вы уморите себя голодом».

«Ты так полагаешь? А ты не можешь ему передать, что уморю? – ответила она. – Убеди его; выскажись чистосердечно – скажи, что ты убеждена в этом сама!»

«Нет, госпожа Линтон, – заметила я, – вы забываете, что нынче вечером вы откушали с аппетитом, а завтра польза на вас скажется».

«Будь я уверена, что это его убьет, – перебила она меня, – я безотлагательно бы себя убила! За три эти ужасные ночи я не сомкнула глаз – ах, как я терзалась! Меня посещали видения, Нелли! Но я уже подозреваю, что ты не питаешь ко мне приязни. Как это странно! Я думала, никак невозможно всем не любить меня, пусть даже они презирают и ненавидят друг друга. Но за считаные часы все обернулись врагами; ни малейших сомнений у меня в том нет; все вокруг. Как страшно встретить смерть в окружении равнодушных лиц! Изабелла в страхе и отвращении боится ступить в комнату: о ужас – смотреть, как умирает Кэтрин! А Эдгар чопорно стоит и ждет, когда все закончится, а после возносит благодарственные молитвы Господу за то, что вернул покой в дом, и возвращается к своим книгам! Что, во имя всего способного чувствовать, он там делает со своими книгами, когда я тут умираю?!»

Она никак не могла снести внушенную мною мысль о том, что господин Линтон предался философическому смиренью. Мечась в постели, она лихорадочное свое смятение разожгла до безумия и зубами впилась в подушку; затем поднялась, вся горя, и пожелала, чтоб я растворила окно. На дворе стояла середина зимы, дул крепкий ветер с северо-востока, и я возражала. И переменчивые гримасы ее, и перепады ее настроения уже страшно меня пугали, и я припомнила ее предыдущую болезнь, а также запрет доктора ей перечить. Минуту назад она яростно билась; теперь же, опершись на локоть и не замечая моего отказа ей повиноваться, она по-детски забавлялась, вытаскивая перья из прорех в подушке и раскладывая их на простыне по видам; разум ее обратился к другим материям.