«Уж не оборотень ли он или вампир?» – размышляла я. Мне случалось читать об этих мерзостных, бесовских воплощениях. Затем я стала раздумывать о том, как я его нянчила в детстве, как он мужал на моих глазах, как шла я бок о бок с ним почти всю его жизнь и как глупо поддаваться этому чувству ужаса! «Но откуда оно явилось, маленькое черное создание, которое добрый человек приютил на свою погибель?» – шептало суеверие, когда сознание ослабевало в дремоте. И я принялась в полусне самой себе докучать, изобретая для него подходящее родство; и, повторяя трезвые свои рассуждения, я снова прослеживала всю его жизнь, придумывая разные мрачные добавления, и под конец рисовала себе его смерть и похороны, причем, я помню, чрезвычайно мучительной оказалась для меня задача продиктовать надпись для его надгробия и договориться на этот счет с могильщиками; и так как у него не было фамилии и мы не могли указать его возраст, нам пришлось ограничиться одним только словом: «Хитклиф». Так оно и вышло. Если зайдете на погост, вы прочтете на его могильной плите только это и дату его смерти.
Рассвет вернул меня к здравому смыслу. Я встала и, как только глаза мои начали кое-что различать, вышла в сад проверить, нет ли следов под его окном. Следов не было. «Ночевал дома, – подумала я, – и сегодня будет человек как человек». Я приготовила завтрак для всех домашних, как было у меня в обычае, но сказала Гэртону и Кэтрин, чтоб они поели поскорее, пока хозяин не сошел, потому что он заспался. Они предпочли устроиться с завтраком в саду, под деревьями, и я вынесла им для удобства столик.
Войдя снова в дом, я увидела внизу мистера Хитклифа. Они с Джозефом обсуждали что-то, касавшееся полевых работ. Хозяин давал ясные и подробные деловые указания, но говорил быстро, поминутно оглядываясь, и у него было все то же настороженное лицо – и даже еще более возбужденное. Потом, когда Джозеф вышел из комнаты, он сел, где всегда любил сидеть, и я поставила перед ним чашку кофе. Он ее придвинул поближе, затем положил неподвижно руки на стол и уставился в противоположную стену, рассматривая, как мне казалось, определенный ее кусок и водя по нему сверкающими и беспокойными глазами с таким жадным интересом, что иногда на полминуты задерживал дыхание.
– Что ж это вы? – воскликнула я, пододвигая хлеб ему прямо под руку. – Ешьте и пейте, пока горячее, кофе ждет вас чуть ли не час.
Он меня не замечал, но все-таки улыбался. Мне милее было бы глядеть, как он скалит зубы, чем видеть эту улыбку!
– Мистер Хитклиф! Хозяин! – закричала я. – Бога ради, не глядите вы так, точно видите неземное видение.
– Бога ради, не орите так громко, – ответил он. – Осмотритесь и скажите мне: мы здесь одни?
– Конечно, – был мой ответ, – конечно, одни.
Все же я невольно повиновалась ему, как если б не совсем была уверена. Взмахом руки он отодвинул от себя посуду на столе и наклонился вперед, чтоб лучше было глядеть.
Теперь я поняла, что смотрел он не на стену, потому что, хоть я-то видела только его одного, было ясно, что взгляд его прикован к чему-то на расстоянии двух ярдов от него. И что бы это ни было, оно, очевидно, доставляло ему чрезвычайное наслаждение и чрезвычайную муку, во всяком случае, выражение его лица, страдальческое и восторженное, наводило на такую мысль. Воображаемый предмет не был неподвижен: глаза Хитклифа следовали за ним с неутомимым старанием, и, даже когда он говорил со мной, они ни на миг не отлучались. Напрасно я ему напоминала, что он слишком долго остается без еды. Если он, уступая моим уговорам, шевелился, чтобы к чему-либо притронуться, если протягивал руку, чтобы взять ломтик хлеба, пальцы его сжимались раньше, чем дотягивались до куска, и застывали на столе, забыв, зачем потянулись.
Я сидела, набравшись терпения, и пробовала отвлечь его мысль от поглощавшего его раздумья, покуда он не встал, раздосадованный, и не спросил, почему я не предоставлю есть тогда, когда ему захочется; и он добавил, что в следующий раз мне незачем ждать – я могу поставить все на стол и уйти. Проговорив эти слова, он вышел из дому, медленно побрел по садовой дорожке и скрылся за воротами.
Тревожно проходили часы; снова настал вечер… Я до поздней ночи не ложилась, а когда легла, не могла уснуть. Он вернулся за полночь и, вместо того чтобы идти в спальню и лечь, заперся в нижней комнате. Я прислушивалась и ворочалась с боку на бок и наконец оделась и сошла. Слишком уж было томительно лежать и ломать голову над сотнями праздных опасений.
Мне слышно было, как мистер Хитклиф без отдыха мерил шагами пол и то и дело нарушал тишину глубоким вздохом, похожим на стон. Бормотал он также и отрывистые слова; единственное, что мне удалось разобрать, было имя Кэтрин в сочетании с дикими выражениями нежности или страдания; и он произносил его так, как если бы обращался к присутствующему человеку: тихо и веско, вырывая из глубины души. У меня недоставало храбрости прямо войти к нему в комнату, но я хотела отвлечь его от его мечтаний и для этого завозилась на кухне у печки – поворошила в топке и стала выгребать золу. Это привлекло его быстрей, чем я ждала. Он тотчас открыл дверь и сказал:
– Нелли, иди сюда. Уже утро? Принеси свечу.
– Бьет четыре, – ответила я. – Свеча нужна вам, чтобы взять ее наверх? Вы могли бы засветить ее от этого огня.
– Нет, я не хочу идти наверх, – сказал он. – Подойди сюда, разведи мне огонь и делай в комнате все, что нужно.
– Сперва я должна раздуть угли докрасна здесь, на кухне, а там уже можно будет принести жару и сюда, – возразила я и, придвинув стул, взялась за раздувальные мехи.
Он между тем шагал взад и вперед в состоянии, близком к сумасшествию; и его тяжелые вздохи так часто следовали один за другим, что, казалось, просто не оставляли ему возможности дышать.
– Когда рассветет, я пошлю за Грином, – сказал он. – Я хочу задать ему несколько юридических вопросов, пока я могу еще занимать свои мысли такими вещами и пока я в состоянии действовать спокойно. Я до сих пор не написал завещания. Да и как распорядиться своею собственностью – все никак не надумаю. Я бы с радостью уничтожил ее в прах.
– Я бы так не говорила, мистер Хитклиф, – вставила я свое слово. – Повремените лучше с завещанием; вам самое время покаяться во многих ваших несправедливых делах. Я никогда не думала, что нервы у вас могут так ослабеть. Сейчас, однако, они у вас в крайнем расстройстве – и почти целиком по собственной вашей вине. Как вы провели последние три дня! Да это свалило бы с ног и титана. Поешьте хоть немного и поспите. Вы только посмотрите на себя в зеркало – и увидите, до чего необходимы вам и еда, и сон: щеки у вас ввалились, а глаза налиты кровью, как у человека, который умирает с голоду и слепнет от бессонницы.
– Не моя вина, что я не могу ни есть, ни спать, – возразил он. – Уверяю вас, это происходит не вследствие определенного намерения. Я буду спать и есть, когда наконец получу возможность. Но это же все равно что предлагать человеку, бьющемуся в воде, чтоб он отдохнул, когда еще один только взмах руки, и он достигнет берега! Я должен сперва выбраться на берег и тогда отдохну. Хорошо, не надо мистера Грина. А что касается покаяния в несправедливых делах, так я не совершал никаких несправедливостей, мне каяться не в чем. Я слишком счастлив; и все-таки я счастлив недостаточно. Моя душа в своем блаженстве убивает тело, но не находит удовлетворения для себя самой.
– Вы счастливы, хозяин? – вскричала я. – Чудное это счастье! Если вы можете выслушать меня без гнева, я дала бы вам один совет, который сделает вас счастливей.
– Какой же? – спросил он. – Говорите.
– Сами знаете, мистер Хитклиф, – сказала я, – с тринадцати лет вы жили себялюбиво, не по-христиански, и едва ли за все это время вы хоть раз держали в руках Евангелие. Вы, должно быть, позабыли, о чем говорится в Святом Писании, а теперь вам и некогда разбираться в этом. Разве так уж вредно было бы послать за кем-нибудь (за священником любого толка – все равно какого), кто мог бы разъяснить вам Евангелие и показать, как вы далеко отошли от его предписаний и как непригодны вы будете для его неба, если не переменитесь прежде, чем вам умереть.
