Он зашагал по комнате, бормоча про себя страшные вещи, покуда я и сама не склонилась к мысли, которой будто бы держался Джозеф: к мысли, что совесть превратила сердце его хозяина в ад земной. Я дивилась, чем же это кончится. Раньше Хитклиф редко хотя бы внешним своим видом выдавал свое душевное состояние – однако я давно уже не сомневалась, что оно стало для него обычным; так он и сам утверждал; но никто на свете по всему его поведению не догадался бы о том. Ведь вот и вы не догадывались, мистер Локвуд, когда виделись с ним, – а в ту пору, о которой я рассказываю, мистер Хитклиф был точно таким же, как тогда: только еще более привержен уединению да, пожалуй, еще неразговорчивее на людях.
Глава XXXIV
После этого вечера мистер Хитклиф несколько дней избегал встречаться с нами за столом, однако он не хотел попросту изгнать Гэртона и Кэти. Его смущала такая полная уступка своим чувствам – уж лучше, считал он, самому держаться подальше; есть раз в сутки казалось ему достаточным для поддержания жизни.
Однажды ночью, когда в доме все улеглись, я услышала, как он спустился вниз и вышел с парадного. Прихода его я не слышала, а наутро убедилась, что его все еще нет. Это было в апреле: погода держалась мягкая и теплая, трава такая была зеленая, какой только может она вырасти под ливнями и солнцем, и две карликовые яблоньки под юными окнами стояли в полном цвету. После завтрака Кэтрин настояла, чтоб я вынесла кресло и села со своей работой под елками возле дома. Она уговорила Гэртона, который уже совсем оправился после того несчастного случая, вскопать и разделать ее маленький цветник, перенесенный по жалобе Джозефа в дальний конец сада. Я мирно радовалась весенним запахам вокруг и чудесной мягкой синеве над головой, когда моя молодая госпожа, убежавшая было к воротам надергать первоцвета для бордюра, вернулась лишь с небольшой охапкой и объявила нам, что идет мистер Хитклиф. «И он говорил со мной», – добавила она в смущении.
– Что же он сказал? – полюбопытствовал Гэртон.
– Велел мне поскорей убраться, – ответила она. – Но он был так не похож на себя, что я все-таки немного задержалась – стояла и смотрела на него.
– А что? – спросил тот.
– Понимаете, он был ясный, почти веселый. Нет, какое «почти»! Страшно возбужденный, и дикий, и радостный! – объясняла она.
– Стало быть, ночные прогулки его развлекают, – заметила я притворно-беспечным тоном, но в действительности удивленная не меньше, чем она. И спеша проверить, правильны ли ее слова, потому что не каждый день представлялось нам такое зрелище – видеть хозяина радостным, – я подыскала какой-то предлог и пошла в дом. Хитклиф стоял в дверях, он был бледен и дрожал, но глаза его и вправду сверкали странным веселым блеском, изменившим самый склад его лица.
– Не желаете ли позавтракать? – спросила я. – Вы, верно, проголодались, прогуляв всю ночь. – Я хотела выяснить, где он был, но не решалась спрашивать напрямик.
– Нет, я не голоден, – ответил он, отворотив лицо и говоря почти пренебрежительно, как будто поняв, что я пытаюсь разгадать, почему он весел.
Я растерялась: меня брало сомнение, уместно ли сейчас приставать с назиданиями.
– Нехорошо, по-моему, бродить по полям, – заметила я, – когда время лежать в постели; во всяком случае, это неразумно в такую сырую пору. Того и гляди простынете или схватите лихорадку. С вами творится что-то неладное.
– Ничего такого, чего бы я не мог перенести, – возразил он, – и перенесу с великим удовольствием, если вы оставите меня в покое. Входите и не докучайте мне.
Я подчинилась и, проходя, заметила, что он дышит учащенно, по-кошачьи.
«Да, – рассуждала я про себя, – не миновать нам болезни. Не придумаю, что он такое делал».
В полдень он сел с нами обедать и принял из моих рук полную до краев тарелку, точно собирался наверстать упущенное за время прежних постов.
– Я не простужен, не в лихорадке, Нелли, – сказал он, намекая на мои давешние слова, – и готов воздать должное пище, которую вы мне преподносите.
Он взял нож и вилку и собрался приступить к еде, когда у него точно вдруг пропала охота. Он положил прибор на стол, устремил томительный взгляд в окно, потом встал и вышел. Нам видно было, как он прохаживался по саду, пока мы не отобедали, и Эрншо сказал, что пойдет и спросит, почему он не стал есть; он подумал, что мы чем-то обидели хозяина.
– Ну что, придет он? – спросила Кэтрин, когда ее двоюродный брат вернулся.
– Нет, – ответил тот, – но он не сердится; он, кажется, в самом деле чем-то чрезвычайно доволен. Только я вывел его из терпения, дважды с ним заговорив, и он тогда велел мне убраться к вам: его удивляет, сказал он, как могу я искать другого общества, кроме вашего.
Я поставила его тарелку на рашпер, чтоб не простыла еда; а часа через два, когда все ушли, он вернулся в дом, нисколько не успокоившись: та же неестественная радость (именно, что неестественная) сверкала в глазах под черными его бровями, то же бескровное лицо и острые зубы, которые он обнажал время от времени в каком-то подобии улыбки; и он трясся всем телом, но не так, как другого трясет от холода или от слабости, а как дрожит натянутая струна, – скорее трепет, чем дрожь.
«Спрошу-ка я, что с ним такое, – подумала я, – а то кому же спросить?» И я начала:
– Вы получили добрую весть, мистер Хитклиф? Вы так возбуждены!
– Откуда прийти ко мне доброй вести? – сказал он. – А возбужден я от голода. Но, похоже, я не должен есть.
– Ваш обед ждет вас, – ответила я, – почему вы от него отказываетесь?
– Сейчас мне не хочется, – пробормотал он торопливо. – Подожду до ужина. И раз и навсегда, Нелли: прошу тебя предупредить Гэртона и остальных, чтоб они держались от меня подальше. Я хочу, чтоб меня никто не беспокоил, хочу один располагать этой комнатой.
– Что-нибудь приключилось у вас, что вы их гоните? – спросила я. – Скажите мне, почему вы такой странный, мистер Хитклиф? Где вы были этой ночью? Я спрашиваю не из праздного любопытства, а ради…
– Ты спрашиваешь из праздного любопытства, – рассмеялся он. – Но я отвечу. Этой ночью я был на пороге ада. Сегодня я вижу вблизи свое небо. Оно перед моими глазами – до него каких-нибудь три фута! А теперь тебе лучше уйти. Ты не увидишь и не услышишь ничего страшного, если только не станешь за мной шпионить.
Подметя очаг и стерев со стола, я вышла, озадаченная, как никогда.
В тот день он больше не выходил из дому, и никто не нарушал его уединения, пока, в восемь часов, я не почла нужным, хоть меня и не просили, принести ему свечу и ужин. Он сидел, облокотясь на подоконник, у раскрытого окна и смотрел в темноту – не за окном, а здесь. Угли истлели в пепел; комнату наполнял сырой и мягкий воздух облачного вечера, тихого до того, что можно было различить не только шум ручья близ Гиммертона, но и журчание его и бульканье по гальке и между крупными камнями, которые выступали из воды. Возглас досады вырвался у меня при виде унылого очага, и я начала закрывать рамы одну за другой, пока не дошла до его окна.
– Можно закрыть? – спросила я, чтобы пробудить его, потому что он не двигался.
Вспышка огня в очаге осветила его лицо, когда я заговорила. Ох, мистер Локвуд, я не могу выразить, как страшно оно меня поразило в то мгновение! Эти запавшие черные глаза! Эта улыбка и призрачная бледность! Мне показалось, что предо мною не мистер Хитклиф, а бес. С перепугу я не удержала свечу, она у меня уткнулась в стену, и мы очутились в темноте.
– Да, закрой, – сказал он своим всегдашним голосом. – Эх, какая неловкая! Зачем же ты держишь свечку наклонно? Живо принеси другую.
В глупом страхе я бросилась вон и сказала Джозефу:
– Хозяин просит тебя принести свет и разжечь у него огонь. – Сама я не посмела войти туда опять.
Джозеф нагреб жара в совок и пошел: но он очень быстро вернулся с ним обратно, неся в другой руке поднос с едой, и объяснил, что мистер Хитклиф ложится спать и ничего не желает есть до утра. Мы услышали затем, как он поднимался по лестнице; но он прошел не в свою обычную спальню, а в ту, где огороженная кровать: окошко там, как я уже упоминала, достаточно широкое, чтобы в него пролезть кому угодно; мне пришло на ум, что он затевает, верно, новую полночную прогулку, но не хочет, чтобы мы о ней заподозрили.
