Утро встретило меня ласковым пением птиц, и протестующим скрипом каждой мышцы. Молодое, сильное тело, оказывается, тоже умело болеть. Вчерашний трудовой энтузиазм аукнулся тупой, ноющей болью в спине, плечах и руках, совершенно непривычных к такой нагрузке. Но это была хорошая, правильная боль. Боль от созидательной работы. Я села на своей новой, пахнущей солнцем и лавандой постели и с удивлением поняла, что впервые за много-много лет проснулась не потому, что надо, а потому, что хочется. Хочется встать, жить и действовать.

Первым делом я спустилась вниз, в гулкий холл, где меня ждала плетеная корзина от служанки. Вчера на нервах я даже не заглянула в нее, но сегодня живот не просто урчал, а гудел как паровоз, настойчиво напоминая, что я теперь — растущий молодой организм, которому требуется топливо.

Я подняла крышку. Внутри, аккуратно завернутые в чистую тряпицу, лежали щедрая краюха серого, ноздреватого хлеба, приличный кусок желтого, остро пахнущего сыра и несколько полосок темного вяленого мяса. Добрая душа. Или хитрая, решившая подкормить бывшую хозяйку из страха. Время покажет. Но за завтрак — огромное человеческое спасибо.

Мой первый завтрак в собственном доме. Я не стала есть в пыльной столовой. Взяв еду, я вышла на задний двор, присела на теплые от утреннего солнца каменные ступени и устроила пир. Ломти сыра и хлеба, запиваемые ледяной, хрустальной водой из колодца. Простая еда никогда не казалась мне такой вкусной. Я сидела, щурясь на солнце, и смотрела на свой заросший сад. Нет, не заросший. Ждущий.

Покончив с завтраком, я с новыми силами вернулась в дом. Следующий пункт плана — кухня. Если спальня — это цитадель, то кухня — это сердце, штаб и оружейная в одном флаконе. Я потратила на нее почти полдня. Сначала была битва с паутиной, которая свисала с потолочных балок, как седые бороды вековых старцев. Потом я выгребла из огромного очага горы золы и какого-то мусора, оставленного последними обитателями — мышами. И только потом началась большая стирка. Я отдраила каменный пол дочиста, и он из серого стал почти белым. Отмыла огромный дубовый стол — он оказался невероятно красивым, с резными ножками и столешницей, исполосованной следами сотен тысяч ножей. Это была не мебель, а летопись жизни.

И все это время меня, как заноза, преследовало одно сожаление. Каменная мойка с массивным чугунным насосом. Я подергала за ручку — ноль реакции. Насос молчал, как партизан на допросе. Я осмотрела его со всех сторон, даже постучала по нему — бесполезно. Таскать воду ведрами из колодца — это, конечно, полезная зарядка, но иметь воду прямо в доме… это уже цивилизация. А я по цивилизации, как ни странно, соскучилась. Починить его. Это стало идеей фикс, главным пунктом в моем списке дел.

Кроме того, мне по зарез нужны были припасы. Чай! Я умирала без чая. Мысли о чашке горячего, ароматного, терпкого напитка были почти невыносимы. А еще — семена. Нужно было узнать, что здесь вообще растет и где это достать. Все дороги вели на рынок. Взяв с собой кошель с монетами, который швырнул мне на прощание лорд Райвен, я направилась в деревню.

Рынок оказался небольшой площадью в центре деревни, где толпилось несколько десятков человек. Шум, гам, запахи сена, навоза, свежего хлеба и копченой рыбы. Торговали всем понемногу: овощами с огородов, какими-то копченостями, глиняной посудой, простыми тканями. Я купила у словоохотливой, полной женщины мешочек сушеных трав, которые она назвала «горным чаем», и, пользуясь ее благодушным настроением, поинтересовалась, где тут можно найти человека, который разбирается в насосах.

— В насосах? — удивилась женщина, вытирая руки о фартук. — Э-э, милая госпожа, это вам к Клану надо. К Теневым. У них там умельцы на все руки, не то что наши мужики. Завтра приходите, среда — большой базарный день. Клин точно будет, а с ним, может, и еще кто из ихних придет. У драконов-то магия есть, они вам не то что насос, они вам и душу починят, если в настроении будут.

Драконы-сантехники. Дожили. Поблагодарив женщину, я решила больше не искушать судьбу и пойти домой. Семена можно купить и в следующий раз.

Уже уходя с рыночной площади, я услышала нарастающий шум и испуганные крики. Толпа расступилась, как вода перед ледоколом, и прямо мне под ноги, скуля от страха и боли, забился… кто-то. Большой, лохматый, черный как уголь щенок размером с хорошего годовалого теленка. Он дрожал всем телом, поджав хвост, и в его желтых, умных, почти человеческих глазах стоял дикий ужас. За ним с криками бежали трое мужиков с дубинами, и я с удивлением узнала в них тех самых, что вчера помогали мне с сундуками.

— А ну прочь от госпожи! — крикнул один из них, замахиваясь палкой. — Это жуть из Гиблого леса! Щенок теневого волка! Их истреблять надо, пока не выросли! — Он же на людей кидается! — вторил ему другой, обходя меня сбоку.

Щенок прижался к моим ногам, и я почувствовала, как часто и гулко колотится его сердце. Он был теплым, живым и до смерти напуганным. А я смотрела на мужиков. Мужики, что в моем мире, что в этом — чуть что непонятное, сразу за дрын или топор. Логика простая, как хозяйственное мыло.

— Стойте, — сказала я громко и властно. Мой голос прозвенел в наступившей тишине. Они замерли в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе.

Я медленно, чтобы не напугать зверя еще больше, наклонилась и положила руку на его голову. Шерсть была жесткой, как старая щетка, но под ней чувствовалась горячая, трепещущая жизнь. Он не огрызнулся, только заскулил тише и ткнулся мокрым носом в мою ладонь.

— Говорите, жуть из Гиблого леса? — спросила я, выпрямляясь и глядя прямо на них. — Опасный?

— Еще какой опасный! — уверенно подтвердил главный заводила.

— Отлично, — кивнула я с самым серьезным видом, который только смогла изобразить. — Мне как раз такая жуть и нужна, чтобы мой пустой дом на отшибе охранять. Раз он такой опасный, значит, воры и лихие люди ко мне точно не сунутся. Будет моя личная, карманная жуть. Чем злее, тем лучше.

Мужики опешили. Их простые крестьянские мозги явно не были готовы к такому повороту. Они хотели убить монстра во имя всеобщей безопасности, а я предлагала взять его на работу в качестве охраны. Моя логика была для них чуждой, но в ней был свой, железный, хозяйственный смысл.

— Так он же… он же… — начал было один, но сбился, не находя слов.

— Он теперь мой, — отрезала я, обрывая его лепет. — Он на моих землях, у моих ног. Я его забираю. Ясно?

Я не стала дожидаться ответа. Уверенно взяла щенка за загривок и, несмотря на его протестующее поскуливание, повела за собой в сторону своего дома. Он упирался первые несколько шагов, а потом, видимо, поняв, что я не причиню ему вреда, покорно потрусил рядом.

Когда я уходила, я слышала за спиной приглушенный шепот, доносившийся из толпы. — Видали? И не боится… — Странная госпожа. Совсем молодая, а говорит, как сто лет прожила. — И зверь лесной к ней прибился, может, магичка она? Надо к ней присмотреться повнимательнее… — Да уж, бесстрашная. — Или безумная… — Или магичка, говорю же!

Я шла домой, а рядом со мной, уже не упираясь, трусил огромный черный щенок. «Жуть», «ужас из леса»… Пусть так. Значит, звать тебя буду Мрак. И ты будешь моим Мраком. Моим первым и, надеюсь, верным другом в этом мире.

Дарек

— …таким образом, доход от южных рудников в этом квартале превысил прогнозируемый на семь процентов. Рекомендую направить излишек на укрепление западной стены, милорд.

Голос управляющего, Герберта, был ровным и монотонным, как капающая с потолка вода в подземелье. Он стоял у моего стола, прямой как палка, и его лицо не выражало ничего, кроме деловой сосредоточенности. Обычно я ценил это качество. Идеальный служащий — эффективный, незаметный и абсолютно лишенный эмоций. Но сегодня его бесстрастность лишь подчеркивала оглушительную, неестественную тишину, что воцарилась в моем замке. Тишину, которая звенела в ушах после ее отъезда.