Новые порядки и изменения в социальном строе скоро нашли себе выражение в законодательстве — имеем в виду законодательствоУШ в., принадлежащее императорам–иконоборцам. Эклога Льва Исавра и Константина Копронима, изданная IX индиктиона, 726 г., имеет мало отношения к этому вопросу,[1737] но прямое отношение имеет находящийся в родстве с Эклогой «Земледельческий закон» (Nopo<; уЕшру1ко<;), изданный, как справедливо полагают, или одновременно с Эклогой, или немного позже, во всяком случае в иконоборческую эпоху, императорами Исав–рийского дома. О прикреплении к земле и о крепостных в Земледельческом законе совершенно не говорится. Речь идет только о двоякого рода крестьянах: а) о вольных крестьянах, которые с определенно выраженного согласия землевладельцев (хсоро5отг|<;, земледавалец) или только с их попущения, молчаливого и беспротестного согласия, садятся на их земле и обрабатывают ее, с правом всегда ее оставить, вознаградив собственника за убыток, равно как и с соответствующим правом собственника удалить крестьян, сидящих на земле; эти крестьяне платят господам за пользование землей известный оброк, который чаще всего равняется десятой части (|.юртг|) полевых сборов, почему и крестьяне носят название мортитов, десятинников, но иногда повышается до более высокого процента, даже до половины сборов, почему встречаются и крестьяне–поло–винники; б) о крестьянах–общинниках (koivcovoi, хшрТтсп), которые в своей совокупности составляют общину, владеющую землей (называющейся поэтому KOivoTriq тоб xwpiou (сельская община)); общинная земля разделена по жеребьям, или участкам (рерц, окарфюу, толос;), между членами общины, которые или обрабатывают свои участки сами с помощью рабов, или отдают их для обработки другим, так что и здесь оказываются половинники (тщшвшатг^); юридическая личность общины, несмотря на раздел участков между ее членами, не уничтожалась, особенно рельефно она выступала в вопросе о податной ответственности.

Законы, вошедшие в Эклогу и Земледельческий закон, были действующим правом во все продолжение иконоборческого периода. Со второй пол. IX в., со вступления на престол Македонской династии, обнаруживается в политике направление, противоположное предшествующему периоду, а в законодательстве — стремление к реставрации Юстиниановых законов. В Царских книгах (Василиках) первых императоров Македонского дома сделана новая публикация юстиниановского права, вместе с тем выступают на сцену и крепостные, EvarcoYpoupoi. Но это не значит, что состояние опять восстановлено и что для его восстановления достаточно было заменить одно руководство права другим. Между иконоборческим законодательством и законодательством Македонского дома существовала громадная разница, дававшая первому преимущество перед вторым. Тогда как законодательство иконоборцев шло по следам социально–общественного развития, вызвано было новыми потребностями жизни, которым и удовлетворяло, законодательство македонских императоров было плодом уважения к традициям старого времени, сделавшимся анахронизмом и не имевшим места в действительной жизни. Статьи Царских книг о крепостных в юридической практике не имели решительно никакого приложения, как видно из того, что в Пвгра об этом состоянии не говорится ни слова, и позднейшие писатели, например, Вальсамон, комментатор Фотиева Номоканона, имеют о предмете смутные представления. Между тем положения иконоборческого законодательства не теряли жизненного значения. Уже сами императоры Македонского дома сделали уступку перед неизбежностью факта. Несмотря на то, что в Прохиро–не, изданном Василием Македонянином между 870 и 879 гг., Эклога называется «извращением добрых законоположений», а в Эпанагоге, составленной при Василии I, Льве и Александре между 879 и 886 гг., постановления ее называются «несообразностями, сделанными исаврий–цами в противность божественному догмату и на разрушение спасительных законов», тем не менее названные императоры сами заимствовали многие статьи из Эклоги и внесли их как в оба руководства, так и в Васи–лики. Юристы и после появления новых руководств продолжали пользоваться Эклогой, согласуя ее по возможности с новыми законными книгами.[1738] Содержание Земледельческого закона не вошло, подобно Эклоге, в состав македонского законодательства, но что он постоянно имел для себя реальное приложение, доказывается многочисленностью списков закона, тем, что он присоединяется в списках к Прохирону, Эпанагоге, к частным переработкам официальных руководств, как–то: Эклоге, переработанной по Прохирону, в особенности же «Шестикнижию» Арменопу–ла, фессалоникийского судьи XIV в.

Положение вещей, обрисовываемое Земледельческим законом. продолжало существовать и при Македонской династии. По–прежнему существовало вольное крестьянство, разделявшееся на крестьян сидев–j ших на властельских землях и крестьян группировавшихся в свободные общины. Крестьяне первого рода, начиная с IX в., носят обыкновенно имя париков (raxpoiKot, присельники);[1739] в числе их были такие, которые платили господину лишь десятину и по–прежнему назывались еще мортитами, но были и такие, которые, называясь общим именем париков, но обязаны были к господину более тяжелым оброком; все они по собственному желанию могли оставлять землю и могли быть удаляемы с нее по желанию владельца земли; более тесная связь между париком и землей наступала лишь тогда, когда он обрабатывал свой участок непрерывно в течении 30 лет, — господин тогда лишался права согнать парика, последний делался неоспоримым распорядителем своего надела, хотя и подчиненным господину в том смысле, что обязан был платить ему оброк. Общины, в которые группировались крестьяне второго рода, носили название ксоцтусоО–pai, o^aSeq, avaKoivd)(jet<;, но каков был общий термин для обозначения крестьян–общинников, неизвестно.[1740] Как парики, так и крестьяне–общинники составляли в своей совокупности византийское крестьянство, другую половину общества, наряду с властелями; в отличие от властелей все вообще крестьянство называлось людьми убогими, 7ievr|Te<;.

После того как оправившееся от ударов, нанесенных славянскими вторжениями, властельское сословие стало крепнуть и образовались аристократические роды, т. е. с IX в., началась продолжительная экономическая борьба властелей с убогими; властели, пользуясь стесненным положением убогих, доведенных до крайности стихийными бедствиями (неурожаями, эпидемиями и пр.) или неприятельскими нападениями, а также злоупотребляя своей силой и влиянием, дававшими им возможность делать нападения на убогих и брать над ними перевес, опираясь на представителей в данной местности судебно–административной власти и т. д., заставляли крестьян–общинников отдавать (в дар или в наймы) или продавать занимаемые ими участки общинной земли, а крестьян–париков принимать на себя все более тяжелые обязательства, — тех и других становиться в зависимое отношение к властелям. Правительство не могло остаться равнодушным зрителем в этой борьбе, с одной стороны, потому что усиление властелей, естественно вытекавшее из увеличения их поземельной собственности, грозило опасностью монархической власти, с другой, потому что разложение общинного союза, производимое отчуждением вла–стелями общинных участков, нарушало фискальные интересы, для соблюдения которых было весьма важно, чтобы круговая порука общины перед правительством не умалялась в своем значении и объеме. Отсюда произошло, что в X в., когда перевес, как это и естественно в борьбе крупной собственности с мелкой, пока они предоставлены самим себе, стал явно клониться на сторону властелей, правительство, вооружившись силой законодательного авторитета, выступило на помощь убогим. В промежуток времени между 922 и 996 гг. императоры Роман I Лекапин, Константин VII Багрянородный, Роман И, Никифор Фока и Василий II Болгаро–бойца издают ряд новелл[1741] в защиту мелкой поземельной собственности от поглощения крупной и крестьянских общин от вторжения в них властелей. Через все новеллы проведен один принцип. Он высказан в первой по времени новелле Романа Лекапина от 922 г. и выражается двумя положениями: а) что предпочтительное право (лротгргузк;) на покупку недвижимой собственности принадлежит общине и б) что властели не могут делать приобретения из общинного поземельного имущества посредством дара, завещания, покупки и найма. Принцип, проведенный с последовательностью через все новеллы, не только не ослабевает в деталях, а, напротив, усиливается, и в последней новелле Василия Болгаробойцы от 996 г. доходит до отмены 40–летней давности, которой прикрывалась страсть к стяжанию. Новеллы не оставались мертвой буквой, но выражались в соответствующих действиях, может быть, подчас слишком даже энергичных, как показывает поступок с Филокалесом, который сначала был убогим, потом, разбогатев и достигнув чинов, сделался властелем, и у которого, по распоряжению Василия, земля была отнята и возвращена убогим, великолепные дворцы разрушены и сам Филокалес возвращен в первоначальное состояние крестьянина.[1742] Василий II, завершивший своей новеллой ряд новелл в защиту убогих и мелкого земледелия и не останавливавшийся ни перед чем, чтобы подавить знать, прибегнул кроме того к мере, которая окончательно должна была подорвать значение властелей. Мера эта была подобна той, которой некогда было подорвано значение муниципий и старинной землевладельческой аристократии. 15 индиктиона, т. е. 1001–1002 г., Василий издал повеление о так называемом аллилен–гии, — властели в податном отношении сделаны ответственными за убогих и в случае несостоятельности последних должны были платить за них. Мера касалась, можно полагать, только париков, потому что относительно крестьян–общинников правительство и без того было обеспечено круговой порукой общины; она наносила сильный ущерб всем властелям, светским и духовным, почему патриарх Сергий, с епископами и монахами, усердно, хотя и напрасно, просили императора Василия снять алли–ленгий.[1743] Если бы эта мера удержалась, то она привела бы к разорению властелей, ограничению крестьянской свободы перехода и, косвенным образом, к охранению неприкосновенности крестьянских общин, но, как увидим, она не удержалась.