Во время церковного столкновения при патриархе Фотии представились побуждения к обстоятельному выяснению церковных разностей, вместе с тем обнаружились и данные для суждения о сравнительном значении этих разностей. С теоретической точки зрения, которая как тогда была приложима, так и теперь уместна и которая для людей рассудительных всегда будет понятна, догматический пункт об исхождении Св. Духа имеет первостепенную важность, не допускающую компромисса, на почве которого соглашение возможно только под условием принятия истины по разуму Слова Божия и учению Вселенской Церкви, все же обрядовые и дисциплинарные разности составляют такой предмет, относительно которого каждая Церковь может иметь свой почтенный обычай, при соблюдении или не соблюдении которого первой заботой должно быть, чтобы не произвести соблазна для ближнего.[2969] Такого взгляда держались и ученые богословы IX в., держался его Ратрамн,[2970] не мог не разделять его и такой образованный человек, как Фотий. Но одно дело была теория, другое — практика. На практике теоретические взгляды постоянно приноровляются к обстоятельствам и вопрос о разностях в IX в. получал то ту, то другую постановку, смотря по требованиям времени. Преобладающее значение имел вопрос по преимуществу практический — о власти и правах патриархов Римского и Константинопольского. От постановки этого вопроса зависела постановка разностей не только дисциплинарно-обрядовых, но и догматической. Как скоро доходило до столкновения между папами, увлеченными безмерностью притязаний, и Константинопольским патриаршим престолом, охранявшим свою самостоятельность, тогда не только догматическая разность получала истинное свое освещение, но и разности церковно-обрядовые и дисциплинарные чуть не возводились в догматы. Если же папы молчали о своем приматстве, не делали покушений подчинить себе Восточную церковь, то не только разности церковно-обрядовые и дисциплинарные трактовались в духе снисхождения и взаимного уважения, но и разность в догмате не делалась источником раздора. Так как не сообразно было с достоинством догматической истины допускать сознательное и заведомое от нее уклонение, то при этом поступали так, что о догматической разности или совершенно умалчивали, или (по примеру преподобного Максима) успокаивали совесть верующих, давая отступлению такое толкование, при котором оно получало значение истины. В первом ответном письме своем папе Николаю I после Перво-Второго Константинопольского собора 861 г., когда еще папа не обнаружил своих действий в качестве верховного судьи и решителя судеб Восточной церкви, Фотий писал: «Есть много канонов, которые у одних в употреблении, а другие не имеют о них никакого понятия... никого нельзя обязывать исполнять закон, которого он не получил, лишь бы не нарушалась вера и общие постановления». При этом в пример необязательных законов он привел несколько дисциплинарно-обрядовых разностей, но совершенно умолчал об исхождении Св. Духа, хотя, без сомнения, и тогда он прекрасно знал об отступлении латинян в этом пункте. Когда же папа на своем соборе низложил Фотия, обнаружив этим поступком свое стремление к подчинению Восточной церкви, тогда Фотий заговорил другим тоном: в энциклике он не только указал на заблуждение латинян в догмате об исхождении Св. Духа, но и остальные разности отнес к разряду заблуждений и даже приравнял к ересям, — пост в субботу назвал «отступлением от церковных правил» и «нарушением преданий», непощение в первую неделю Четыредесятницы «крайним неблагочестием», разность в таинстве миропомазания «попранием таинств христианских», безбрачие священников «манихейской ересью». Когда после собора 879 г., не признанного папами, вновь открылось пререкание, Фотий поступил еще решительнее: хорошо сознавая, что его натяжки и преувеличения по поводу дисциплинарно-обрядовых разностей могут не иметь убедительности,[2971] он для большего успеха ограничил полемику только двумя пунктами: о Filioque и о власти Римского престола. Таким образом видим, что разности между Церквами делаются не более как оружием в борьбе, вызванной противоположностью принципов, на которых кафедры Римская и Константинопольская основывали свои права; оружие то прячется, то извлекается, то старательно обостряется, смотря по требованию времени и обстоятельств. Недостаточность религиозного развития народной массы, не отличавшей догмата от обряда, давала возможность обострять оружие до крайней степени, с другой стороны — живучесть сознания церковного единства, веры во единую святую, соборную и апостольскую Церковь побуждала устранять это оружие и уполномочивала забывать даже о догматическом отступлении или прикрывать его.
Помимо этого последнего обстоятельства, как свидетельства о сохранявшемся на Востоке и Западе сознании церковного единства, помимо прямых заявлений в этом смысле у полемистов, мы имеем и другие указания, что несмотря на натянутость отношений между Константинополем и Римом, до середины XI в. духовная связь между Восточной и Западной церквами была еще сильна, единство Церкви брало перевес над сознанием разностей. Самый факт постоянного обращения к Риму, приглашения римских первосвященников к участию в делах Константинопольской церкви, служит уже красноречивым тому доказательством. Время от времени представители Западной и Восточной церквей обменивались известительными посланиями, в которых сообщали о своем вступлении на престол и излагали, в знак духовного единения, свою веру. Так, папа Адриан III (884) отправил такое послание в Константинополь, патриарх Антиохийский Петр (1052) — в Рим. Союз мира и любви выражался также во взаимных молитвах, возношениях при богослужении имен патриархов; в XI в. имена римских пап значились в диптихах Константинопольской церкви и когда впоследствии по этому поводу зашла речь между Керулларием и Петром Антиохийским, последний объявил, что около 1008 г. он сам слышал, как имя папы возносилось в Константинополе и в Антиохии в общественном молении.[2972] Особенно много содействовали поддержанию религиозного единства два обстоятельства: во-первых, существование греческих владений в Италии, во-вторых — тяготение всего христианского мира к Иерусалиму, к Святой Земле; к этому присоединялись еще торговые сношения итальянских городов с Востоком. Греческие владения в Италии были местом взаимодействия Запада и Востока, сюда происходил постоянный прилив греков, являвшихся в рядах армий и по делам мирного свойства, здесь греки вступали в сношения с латинянами, — составлявшими население их владений или обитавшими по соседству с последними; известный контингент пришлых греков оседал в Апулии, Калабрии, Сицилии, простираясь из Апулии и на другие области Италии. Основано было много монастырей и греческих церквей, которые существовали бок о бокс латинскими, были епископии, принадлежавшие к Константинопольскому патриархату. В самом центре западного христианства, в Риме, и поблизости к Риму были греческие монастыри и церкви, державшиеся собственного обряда и не встречавшие ни запрещения, ни притеснения со стороны пап, как об этом положительно потом засвидетельствовал папа Лев IX.[2973] Места, освященные учением и кровью Христа Спасителя, еще более сближали христиан. Иерусалим был объектом чистых религиозных чувствований всего христианского мира, куда, несмотря на препятствия со стороны сарацин, под властью которых находился Св. Г рад, отовсюду прибывали массы пилигримов. Он одинаково был дорог как грекам, так и латинянам, те и другие одинаково были готовы для него на жертвы. Когда египетский халиф ал-Хаким разрушил в начале XI в. иерусалимский храм Воскресения, задушевной мыслью византийских императоров сделалось восстановление этого храма. Роман III Аргир, Михаил IV Пафлагон и Константин IX Мономах вели по этому поводу переговоры, по заключении договора приступлено было к работам за счет византийского правительства, и постройка окончена в 1048 г. Из Западной Европы прибывали во множестве пилигримы на поклонение Гробу Господню. По пути они заходили в Константинополь, Антиохию, посещали греческие храмы, молились наравне со всеми православными перед иконами греческого письма, приносили и собственные иконы, которые чествовались греками.[2974] Для удовлетворения религиозных нужд западных христиан, прибывавших на Восток, существовали разные учреждения, подобно тому как таковые были в Италии для удовлетворения нужд явившихся сюда и поселявшихся здесь греков. Учреждения заведены были теми, которые не случайно только, не один раз посещали Восток, но находились в более или менее постоянных сношениях. Таковы были амальфитанцы и венецианцы, рано вступившие в торговые сношения с греками. В Иерусалиме был амальфитанский монастырь и странноприимница во имя св. Иоанна,[2975] обязанная происхождением знатному амальфитанскому дому Мавра. Граждане Амальфи находились в оживленных торговых сношениях с Александрией, Антиохией, Константинополем. Старший сын Мавра, Панталеон, построил странноприимницу в Антиохии; в Константинополе у него был дом, где его соотечественники и вообще западноевропейцы, приезжавшие в Константинополь, могли найти пристанище.[2976] Купцы из Амальфи, по-видимому, имели уже в первой половине XI в. колонию[2977] в Константинополе, здесь у них был храм св. Андрея, были монастыри Спасителя (St. Salvatore) и св. Марии Латинской (Santa Maria di Latina), в которых господствовали латинские обряды, не возбуждая ни в ком особенного соблазна. Венецианцы, торговые отношения которых к Византийской империи особенно развились после 991 г., когда были понижены пошлины с их товаров, тоже имели оседлость, а с тем вместе и необходимые для удовлетворения религиозных потребностей учреждения не только в Константинополе, но и в других городах; в Диррахии они заселяли целый квартал и имели собственный храм св. Андрея. Среди населения колоний — западно-европейских на Востоке, греческих в Италии, разумеется, всего легче могла сглаживаться противоположность Востока и Запада как в других отношениях, так и в религиозном, мог поддерживаться тот дух терпимости и взаимного уважения, при котором церковному обычаю отводилось подобающее место и он переставал быть casus belli в междуцерковных отношениях.
