Впрочем и во второй части Атталиот, опираясь преимущественно на личное наблюдение и опыт, не устранял вполне и свидетельства других лиц; по крайней мере, для царствования Михаила Парапинака, когда положение его при дворе несколько пошатнулось, личные свои наблюдения он считал недостаточными и пользовался показаниями какого–то близкого себе приятеля, который клятвенно засвидетельствовал искренность своих показаний.[129] Субъективный колорит, обнаруживающийся во второй части, не исключает истинности повествования. Сведения о фактах автор сообщает верные и лишь оценивает факты под своим углом зрения; он не чужд пристрастия, но его пристрастие выражается не в извращении фактической истории, а в тех отступлениях и суждениях, которые нетрудно выделить из общего содержания книги и оценивать как личное настроение автора или, по большей мере, той партии, к которой он принадлежал. Отличенный Диогеном, Атталиот сверх меры превозносит его и даже его мятежнические наклонности считает достоинством и проявлением патриотизма;[130] сыплет укоризны на голову Михаила VII, в котором видит виновника несчастной доли Диогена,[131] в последовавших затем вторжениях турок усматривает гнев Божий за преступление против этого великого человека;[132] порицает все управление Михаила VII, которому не симпатизирует до такой степени, что не желает даже назвать имени его воспитателя (Пселла); наконец, на узурпаторство Вотаниата смотрит как на подвиг, как на самоотверженную жертву во благо православных христиан.[133] Все это — субъективные взгляды, которые легко отбросить, и тогда получится чистое зерно, неповрежденная историческая истина. По направлению взглядов, нашедших себе место в истории, Атталиот составляет диаметральную противоположность Пселлу: один порицает Диогена и восхваляет Михаила Парапинака, другой превозносит Диогена и осуждает Парапинака. Показания их о том и другом государе дают возможность взаимной проверки, исправления и восполнения.
Из заключительных слов истории[134] видно, что Атталиот намерен был продолжать сочинение. Но выполнил ли он свое намерение — мы не знаем, по крайней мере, продолжения не имеем. 3) Хроника Иоанна Скилицы,[135] младшего современника Пселла и Атталиота, занимавшего должность при византийском дворе в конце XI в.[136] Хроника написана с целью дать потомству беспристрастное и вполне достоверное продолжение хроники Феофана Исповедника, законченной царствованием Никифора I (811). Скилица начал хронику с того пункта, на котором остановился Феофан, и довел до последнего времени царствования Никифора Вотаниата. Хроника представляет одно цельное сочинение; когда автор писал предисловие (в котором упоминает о Пселле), в уме его предносилась уже история Константина Дуки (при изложении которой он обращается к Пселлу, как к источнику); последующие писатели (Зонара, Глика, Иоил) знали хронику в цельном составе, а не одну какую–нибудь из предполагаемых редакций.[137] Скилица приступил к составлению хроники около 1075 г., после того как вышла в свет вторая часть записок Пселла. Ко времени выхода в свет истории Атталиота (1080) он довел хронику до Исаака Комнина, окончил же ее в начале царствования Алексея Комнина.[138] В последней части хроники, обнимающей время от Исаака Комнина до конца царствования Вотаниата, Скилица руководствовался четырьмя источниками: а) историей Атталиота, б) второй частью записок Пселла, в) сочинением неизвестного автора,[139] характер которого — анекдотичность, легендарность, внимание к явлениям церковно–религиозной жизни и враждебное отношение к Константинопольским патриархам, г) личным опытом и сведениями, устно полученными от людей знающих. В истории Исаака Комнина Скилица заимствовал сведения у Атталиота[140] и неизвестного автора.[141] В истории Константина Дуки, Евдокии и Романа Диогена продолжал пользоваться Атталиотом[142] и неизвестным,[143] и сверх того Пселлом.[144] Наконец, в истории Михаила Парапинака и Никифора Вотаниата черпал известия у Атталиота[145] и заносил сведения, добытые путем личных наблюдений и от живых свидетелей.[146] Способ отношения к источникам не рекомендует критических способностей Скилицы. Он поочередно держится то того, то другого писателя, не пытаясь их примирить и представить нечто цельное. Поэтому допускает повторения, выписывая сначала рассказ о чем–нибудь из одного источника и потом воспроизводя то же по–другому. Механически списывая из источников целые страницы, иногда дословно, иногда в сокращении и с пропусками, он не стесняется воспроизводить сентенции своих руководителей,[147] не заботится о том, чтобы сокращения и пропуски не отнимали смысла у речи[148] и чтобы вольная передача слов подлинника не искажала мыслей и фактов,[149] не задается вопросом о достоинстве известий, басням и легендам (из неизвестного автора) отводит место наряду с истинными повествованиями. Ко всему этому, черпая из своих источников обильной рукой (всего более из Атталиота), он не считает себя обязанным называть их по имени и указывать, откуда делаются заимствования. В той части, которая представляет извлечение из Атталиота, иногда буквальное, иногда сокращенное и с пропусками, а тем более в тех местах, где Скилица делает заимствования у Пселла, он для нас не имеет значения при существовании оригинального текста истории Атталиота и записок Пселла: полезнее обратиться к подлиннику, чем к компиляции, притом не всегда удачной. Но все то, что внесено в хронику Скилицы помимо Атталиота и Пселла, заслуживает полного внимания. Всего более ценности имеют данные, почерпнутые из личного опыта и свидетельств современников. Присутствие таких данных с трудом может быть оспариваемо в истории Романа Диогена, но с полной очевидностью выступает в истории Парапинака и Вотаниата, где автор прямыми ссылками на свидетелей[150] и особенностью приемов, стремлением передать дело в цельных, связных очерках,[151] с обилием деталей, носящих все признаки достоверности, показывает, что он стал в своем повествовании на твердую почву. Менее ценны те данные, которые, начиная с Комнина и кончая Диогеном, извлечены из сочинения неизвестного автора. Но меньшая степень ценности обусловливается достоинством источника, не отличающегося полной достоверностью, а не тем обстоятельством, что здесь Скилица не самостоятелен, компилятивен: пока оригинал, из которого сделана компиляция, не известен, историческая наука по необходимости должна отводить компиляции место, принадлежащее оригиналу.
4) Хроника Георгия Кедрина,' писавшего не ранее XII в.[152] В хронике изложение событий начинается от сотворения мира. До 811 г. автор руководствуется несколькими трудами своих предшественников,[153] а с 811 г. следует одному Скилице, списывая текст этого последнего дословно (αύτολοξεί, как замечает Фаброт, произведший сличение) и выпуская лишь некоторые места, казавшиеся ему невероятными и в каком–нибудь отношении неудобными.[154] Если выпущенные места опять поместить в текст Кедрина, то мы получим хронику с 811 по 1057 г., которую по всем правам следует считать произведением Скилицы, а не Кедрина.[155] вернуться AttaL, 188: ό δ’ άνθρωπος φίλος 'εμο'ι γνησιώτατος ών εξώμνυτο τήν τοιαύτην πόθεσιν. вернуться Attal., 322: «Я сам это видел и знаю и написал все согласно с истиной… из многого немногое, что совершено до второго (включительно) года его (Вотаниата) царствования, что затем следовало, яснее покажет дальнейший рассказ». вернуться Σύνοψις ιστοριών συγγραφεΐσα παρά Ίωάννου κουροπαλάτου καί μεγάλου δρουγγαρίου της βίγλας του Σκυλίτζη (Обозрение истории, составленное Иоанном Скилицей, ку–ропалатом и великим друнгарием виглы). Целиком хроника издана лишь в латинском переводе: Historiarum compendium, quod incipiensa Nicephori imperatorisa Genicis obitu ad imperium Isaaci Comneni pertinet, a Ioanne curopalata Scilizzae magno drungario viglae conscriptum et nine recens a Ioanne Baptista Gabio e graeco in latinum conversum. Venetiis, 1570. В греческом подлиннике издано только окончание, обнимающее время от Исаака Комнина до Никифора Вотаниата включительно: Paris, 1647; Venet., 1729; Воппае, 1839. Издание сделано в виде прибавления к Кедрину в том превратном убеждении, разделявшемся не только первым издателем Фабротом {Cedr., 1, praei., IX), но и некоторыми из последующих ученых (напр.: Gibbon. History of the decline and fall oi the roman empire. London, 1836, 1058; Gjrorer. Byzantinische Geschichten, 1877, HI, 273, 621), что Скилица дословно списал Кедрина. вернуться Cedr., I, 4: ό καθ’ ήμάς ύπατος των φιλοσόφων καί ύπερτιμος ό Ψελλός (наш современник, ипат философов и ипертим Пселл). Должность его была «великий друн–гарий виглы», как показывает заглавие хроники, а также поданная им императору Алексею Комнину в марте 1092 г. реляция: ύπομνησις τοΰ κουροπαλάτου καί μεγάλου δρουγγαρίου της βίγλης Ίωάννου τοΰ Θρακησίου. μετά τήν περί μνηστείας νεαράν γενο–μένη… (Реляция куропалата и великого друнгария виглы Иоанна Фракийца, прилагаемая к новелле о помолвке). Zachariae, III, 376. вернуться Взгляд о составлении хроники в два приема, в разное время, и произошедших отсюда двух редакциях — а) до 1057, б) с 1057 до 1081 — разделяют: Lambecius. Commentarii de aug. Bibliotheca caes. Vindobonensi, II, 578; Fabri–cius. Bibl. graeca, ed. Harles, VII, 723; Scholl. Gesch. d. griech. Litter., Ill, 255; Hase. Iohannes Lydus de magistratibus, ed. Bonn., XXII; Brunet de Presle. Attal., ed. Bonn., X; Nicolai. Ersch u. Gruber, Encykl., LXXXVII, 339; Васильевский. Ж. М. H. Пр., CLXXVI, 108; Muralt. Essai de chronogr. byz., XXV, почему–то пределом первой редакции полагает не 1057, а 1048 г. Несколько замечаний о неосновательности этого взгляда сделал Hirsch. Byzantinische Studien. Leipz., 1876, 359. вернуться О Комнине он мимоходом упоминает как об императоре. См.: Cedr., II, 738–739. вернуться Если искать его между писателями, названными Скилицей в предисловии, то можно делать выбор между четырьмя: Сикелиотом Дидаскалом, Никифором Фригийским, Феодором С–идским и Иоанном Лидийским. вернуться Сопоставляем страницы, из которых сделаны заимствования. Scyl. (Cedr., II), 641 = AttaL, 60; 642 = 60–61; 643 = 61–62; 643 = 61–62; 644 = 63–65; 654 = 66; 646 = 67–68; 647–649 = 68–69. вернуться Scyl. {Cedr., II), 642, 643, 645, 646, 647, 648, 649–651. вернуться Scyl. (Cedr., II), 651 = AttaL, 70–72; 652 = 75–77; 653–654 = 78–82; 654–657 = 83–87; 657–658 = 88, 90–91; 658–659 = 92–93; 660–663 = 92–96; 664–666 = 98–101; 672 = 108–109; 673 = 110–112; 674 = 112–114; 675= 114; 676 = 116–117; 677 = 118–121,678 = 121–123; 679 = 123–125; 680= 125–127; 681 = 127–128, 131–132; 682 = 133–135; 683 = 135–136; 684 = 136–138; 685–687 = 138–140, 97; 688 = 141–142; 689 = 143–144; 690 = 145; 691 = 146–148; 692 = 149 150, 152; 693 = 153–154; 694 = 155–156; 695 = 157–158; 696 = 158–160; 697 = 160–161; 698 = 161–162; 699 = 163–164; 700 = 164–165; 701 = 166–167; 702 = 168–170;703 = 171–174;704 = 174–176,178–179. вернуться Scyl. (Cedr., II), 656. 658–659, 665–666, 668, 690, 694–695, 699–700, 704. вернуться Scyl. (Cedr., II), 659–660 = Psell.. IV, 269–270; 702 = 263; 705 = 287. вернуться Scyl. (Cedr., II), 705–706 = AttaL, 180–182; 707–708 = 182–184; 709–710 = 184–187. 189; 711 = 190–192; 712–714 = 192–200, 207; 719–720 = 204–206, 208–210; 724–725 = 211–212; 726 = 242; 727–730 = 242–243, 246–255, 261; 731 = 262; 732–734 = 263, 265–266, 269–272; 735 = 274, 277, 283; 735–737 =285–287, 289–291; 738 = 295–296, 303: 739–741 = 297–302; 742 = 304, 306–310. вернуться Scyl. (Cedr., II), 706, 707–708, 714–726, 728–729, 731–744. вернуться Напр., Scyl. (Cedr., II), 642, взгляд Атталиота, 60–61, на монастырские имущества. вернуться Напр., фраза και ώς τα πράγματα έδειξαν, ού πάνυ μάτην ήλπίκασιν οί πολλοί (как показали <дальнейшие> события, надежды многих оказались совсем не напрасны), помещенная у Атталиота (101), при переходе от рассказа о возведении Диогена на престол к рассказу об его заслугах, имела смысл, а у Скилицы {Cedr., II, 666) та же фраза ώς δ ουν έφάνη εκ τούτου, ώς ού μάτην ήλπίκασιν 'επ’ αύτω οι πολλοί (как оказалось, не напрасно многие возлагали на него надежды), будучи помещена между известием о провозглашении Диогена и известием о продолжительности царствования Евдокии, не имеет никакого смысла. вернуться Напр., по недосмотру, он вложил в уста султана рассуждение {Cedr., II, 701), сделанное Атталиотом от себя; сказанное Пселлом о Константине Дуке {Psell., IV, 263) отнес к Михаилу VII {Cedr.. II. 702); мысли Пселла (IV. 287) сообщил превратное толкование {Cedr., II, 705). вернуться Cedr., II, 716, 742: ώς εϊρηται, λέγεται δέ (как сказано; говорят). вернуться Об итальянских событиях говорит, начиная с Маниака, о болгарских — Начиная с Василия II, о восточных — со ссоры Кутлума с султаном. вернуться Общее мнение о Кедрине как писателе XI в. (ср.: Xylandri. Praef. ad Cedr. Ed. Bonn., I, XII; 1/oss. De histor. graecis. P. 351; Allatii Diatriba de Georgiis, in Fabricii Bibl. graeca, XII, 32, VII, 464; Nicolai. Ersch u. Grub. Encykl., LXXXVII, 339; Muralt. Proleg. ad Georg. Amart., IX; Gfrorer. Byz. Gesch., Ill, 238; Rambaud. Const. Porphyr., I) не мирится с тем обстоятельством, что он не был современником Пселла, следовательно и Скилицы, как видно из того, что в предисловии выражение Скилицы о Пселле «ό καθ’ ήμας» нашел нужным выпустить. вернуться Об источниках Кедрина для этого времени см.: Hirsch. Byzant. Stud., 376. вернуться В боннском издании Кедрина эти места напечатаны под строкой по самому полному рукописному кодексу Скилицы, принадлежащему Парижской национальной библиотеке, № 136, бывшему Коаленовой библиотеки. Cedr., И, 479, 555–556, 611–612. Замечательно, что по своему содержанию эти места подходят к характеру неизвестного источника, которым пользовался Скилица для истории от Исаака Комнина до Романа Диогена: та же анекдотичность, легендарность и малая достоверность, то же внимание к церковным событиям. вернуться Вопрос о том, нет ли у Кедрина каких–нибудь вставок, сравнительно со Ски–лицей, оставляем незатронутым впредь до издания (обещанного Сафой) подлинного текста хроники Скилицы. Решать этот вопрос путем сличения Кедрина с переводом Скилицы у Габия находим бесполезным, так как по свидетельству лиц, изучавших перевод Габия {Cedr., I, IX). он во многих местах отступает от мысли подлинника. |
