Текст, подводящий итог жизненного и философского, деятельного и созерцательного пути Симоны Вейль, писался в феврале – апреле 1943 года на фоне быстрого разрушения ее здоровья. Еще в январе начальник медслужбы «Сражающейся Франции» [8] при осмотре заподозрил у нее туберкулез легких и настоятельно порекомендовал более тщательное обследование – совет, которым Симона пренебрегла, видимо предчувствуя, что это обследование похоронит ее надежды на отправку во Францию в составе диверсионно-разведывательной группы. В ее случае такая отправка означала верную смерть, но… именно это представлялось ей ее шансом.
Я испытываю терзания, все более и более тягостные, в уме и одновременно глубоко в сердце, из-за своей неспособности помыслить вместе, в истине, несчастье людей, совершенство Бога и связь между тем и другим. У меня есть внутренняя уверенность, что, если эта истина и будет дарована мне, это произойдет только в момент, когда я сама физически окажусь в несчастье, в одной из крайних форм нынешнего несчастья. Меня страшит, что со мной этого не случится. Даже в детстве, считая себя атеисткой и материалисткой, я всегда боялась упустить не свою жизнь, а свою смерть [9].
Так писала Симона в феврале 1943 года Морису Шуману, самому близкому ей человеку в окружении де Голля [10].
Характерно, что в этом письме, главной целью которого было добиться содействия Шумана в отправке на фактически смертельное задание, ничего не сказано о желании послужить освобождению родины. Эта цель подразумевается, но она безусловно подчинена главной цели, которую Симона ставила для своей жизни и мысли, – единению с истиной и абсолютным благом.
Упоминается вскользь в письме и работа над «Укоренением»:
Ф<илип> [11] взял меня к себе, видимо предполагая, что я смогу снабжать его полезными идеями. Если то, что я пишу в настоящее время, не заставит его переменить свое мнение, когда он это прочтет, – что вполне может случиться, – тогда он должен послать меня в единственное место, где такому уму, как мой, возможно вырабатывать идеи, – в соприкосновении с объектом изучения [12].
Практически не выходя в течение рабочего дня из кабине-та, предоставленного в ее распоряжение в офисе Комиссариата по внутренним делам и труду «Сражающейся Франции» на Хилл-стрит, засиживаясь допоздна, чтобы успеть на последний поезд метро, а нередко и оставаясь на ночь, Симона корпела, не разгибая спины, над рукописью, никому в ее окружении не нужной. Франсис Луи Клозон, ее непосредственный начальник, посвятив Симоне в своих мемуарах 70-х годов несколько ску-пых абзацев, охарактеризовал ее поведение в организации как «невключенность», то есть отсутствие интереса к повседневной совместной деятельности [13]. Очевидно, вся громадная работа Симоны в эти месяцы, забравшая остаток ее физических и душевных сил, по его мнению, в счет не шла. Чтобы сделать такой вывод, Клозону надо было либо за тридцать лет так и не удосужиться прочесть «Укоренение», написанное буквально в паре шагов от его собственного кабинета, либо отказать сочинению Симоны в какой-либо реальной ценности по одной лишь причине, что она написала не то, что хотелось видеть начальству. Ни слова не говорит об «Укоренении» ветеран и историограф «Свободной Франции» Ж.-Л. Кремье-Брилак в своей двухтомной истории организации. (Симоне там отведена лишь пара иронических строчек [14].) От «серьезных людей», «людей настоящего дела» внимания к своему сочинению Симоне явно было не дождаться. Но ведь она-то писала с надеждой, что кто-то из них возьмет на себя труд задуматься над ним. Ведь именно об этом сигнализируют пестрящие буквально на каждой странице страстные призывы к действию:
«Эта проблема построения действительно новых условий труда является кричащей; рассматривать ее нужно безотлагательно. Направление усилий должно быть определено прямо сейчас». «После победы эта возможность исчезнет, и мирное время не предоставит ничего ей равноценного», и т. п.
В одном из своих аспектов, самом очевидном, «Укоренение» – конкретный, хотя и очень смелый, общественно-политический проект. Проект пересоздания французской цивилизации, ни больше ни меньше. Симона анализирует причины катастрофы 1940 года, когда страна сдалась врагу после нескольких недель борьбы, после чего бóльшая часть национальной элиты пошла на соглашение с захватчиком, а немалая – и на прямое служение ему. Но крушение довоенной Франции она рассматривает как возможность переосмыслить и пересоздать страну на новых началах. И показать путь другим странам мира. Амбиция, достойная верной чтительницы Платона с его «Государством» и «Политиком», каковой и оставалась Симона до своего последнего вздоха.
«Укоренение» написано Симоной в ясном сознании, что земные дни ее сочтены. Пусть по тону авторской речи книга не похожа на завещание, но, едва расписавшись, Симона уже не думает о стройности и систематичности изложения. Вся ее забота лишь о том, чтобы успеть сказать как можно больше из важного и наболевшего, касаясь едва ли не всех волнующих ее тем. Иногда кажется, что Симоне трудно закруглить любую мысль; она будто плывет из одного моря в другое, еще более обширное, не задумываясь о порте назначения. Имеющаяся практически чистовая рукопись не окончена. Переписывать работу набело, еще не зная, чем ее завершить, – странный способ, не так ли? Это не особенно вдохновляет читателя, если он не расположен заранее к доверию автору, и делает работу Симоны хорошей мишенью для пристрастных критиков, в каковых у нее никогда не было недостатка. Она не уверена, что ей хватит времени довести мысль до конца, надо ее просто зафиксировать. Перед нами практическое воплощение слов Сократа в передаче Платона: «…те, кто подлинно предан философии, заняты, по сути вещей, только одним – умиранием и смертью» [15]. Но стратегия Симоны отвечает и той устремленности к абсолютному благу, которой требует она от мыслителя и от политика как главного необходимого условия мысли и практической деятельности. Абсолютное благо не есть что-то конечное и ограниченное, и мысль, обращенная к нему, не имеет точки, где могла бы остановиться. Мы смотрим на «Укоренение» как на книгу, композиционно не выстроенную; но Симона не пишет «книгу», то есть нечто завершенное, замкнутое в себе: она совершенно не озабочена тем, будет ли написанное ею когда-либо напечатано, попадет ли на глаза широкому читателю и как будет в этих глазах выглядеть; она ведет мысленный разговор с воображаемым, точнее, чаемым собеседником. Этому собеседнику Симона доверяет, как близкому другу или даже члену семьи, зная, что его не смутят недосказанности, отступления, длинноты, повторы, что перед ним не надо слишком заботиться о последовательности и стиле. Переводя «Укоренение», я часто вспоминал слова из написанного Симоной годом раньше в Марселе загадочного «Пролога»:
Он обещал мне учение, но так ничему и не научил. Мы просто говорили обо всем на свете, перескакивая с одного на другое, как водится между старыми друзьями[16].
Жан Пьер, несомненно, прав: Симона пишет «очень не для всех». Тот, для кого она пишет, не обязан с ней во всем соглашаться; она предполагает, что он разделяет ее устремленность и готов идти рядом с ней – и дальше нее. Говоря о «неотложности» тех или иных предлагаемых ею мер, она не сильно смущается тем, что эти меры не будут приняты и даже как-то серьезно оценены. Она готова ждать гораздо дольше, чем продлится ее земной век.
