Забота Львова о Нижинском во время лечения и обеспечение семьи материальными благами – «в долг» – растопили сердца женщин. Отец Бурмана, узнав о круге, в который Вацлав втягивался при потворстве своей матери, запретил сыну общаться с семьей Нижинских и сам перестал приглашать их в свой дом. Броня с Элеонорой смертельно обиделись на замечания старшего Бурмана. И утратили в Петербурге единственных друзей. Неприятное положение, судя по всему, не разрушило окончательно дружбы Бурмана и Нижинского, но вбило клин между Броней и Анатолием. Она всячески игнорировала Бурмана, даже когда тот в качестве артиста присоединился к труппе Дягилева в 1911 году и маячил ежедневно перед глазами.
Венчались Броня и Кочетовский в православной часовне при русском посольстве. Дягилев играл роль посаженого отца и повел Брониславу к алтарю, а Вацлав – шафера и во время церемонии держал над ее головою золотой венец.
Бронислава выходила замуж в наряде, подаренном когда-то князем Львовым в Петербурге: в кремовом платье (том же, что надевала в день окончания хореографического училища) с брошью в виде рубиновых и бриллиантовых цветочков на стебельке.
Мария сияла, как паникадило Петра Великого на фоне блеклой Брони. Однако, несмотря на скромность, родственница самой узнаваемой в мире звезды балетного искусства стояла у алтаря с довольно высокомерным лицом, полным превосходства, всем видом подчеркивая, что таинство совершалось не по большой любви и что до Кочетовского она снизошла.[75]
Романов ростом под три аршина и Мария в муаровом платье последнего сезона от Жака Дусе цвета сливочного масла с матовыми молочными лилиями, вышитыми гладью, и черной выпушкой вокруг подола смотрелись, как императорская чета, забредшая случайно в домовую церковь на тайное венчание студентов.[76]
Марию даже щекотали угрызения совести за превосходство над невестой, но Вацлав, Дягилев и члены труппы, вероятно, не придали значения ее упущению, и дамы лишь исподволь изучали Романова, которого теперь окончательно сочли интимным покровителем Марии.
В труппе догадывались о ее материальном положении. Только богатый мужчина мог обеспечивать девушку столь изысканными нарядами. А уж такое «за просто так» делать мог разве что умалишенный. Романов не создавал впечатления мужчины малохольного. Значит, как утвердились во мнении артистки балета, Мария с ним жила, да была достаточно умна, чтобы связь не афишировать. Тем более князь неоднократно появлялся в свете с купеческой вдовою Заславской и, по всему выходило, встречался с Марией… тайно!
Мать Нижинского, напоминавшая Заславскую страусиным пером в шляпке, поначалу огорчилась, что венчание происходило в православной, а не в католической церкви. Но Элеоноре очень нравился русский обычай ставить икону перед алтарем, а потом передавать в дом новобрачных[77]. И она смирилась[78].
После венчания священник вверил образ молодым. Бронислава порывалась вернуть матери семейную святыню, но «мамуся» настояла, чтобы хранила ее отныне Броня. Год спустя, когда она и Кочетовский поехали в Россию, икона снова заняла место в столовой петербургской квартиры.
В качестве свадебного подарка Нижинский преподнес Брониславе тысячу рублей. Был бы рад дать и больше, да не получал жалованья как такового. Точнее, формально жалованье причиталось, но Дягилев выуживал деньги для вложения в предприятие, как бы занимал у Нижинского и забывал вернуть. Так что в карманах звезды «Русского балета» деньги долго не задерживались. Дягилев покрывал все расходы и, возможно, при этом тратил гораздо больше, чем потратил бы Нижинский, содержи он себя на собственный доход.
Как и все «единороги»[79] Серебряного века, Дягилев вел гедонистический образ жизни – тратил деньги на балет, отели и haute cuisine, не злоупотреблял «казенной»[80][81] кассой для личных утех, спуская все до копейки на постановки. Вряд ли манипулировал жалованьем из скупости.
Посему возникло подозрение, что стяжательство по отношению к Нижинскому являлось не проявлением меркантильности, а уловкой Дягилева, чтобы всецело подмять премьера. Да и вообще, содержание должно восприниматься с благодарностью. Ведь Нижинский ни в чем не нуждался… Задумывался ли Дягилев, что это положение для молодого мужчины, кумира сотен тысяч поклонников, становилось все более удушливым и унизительным?
На свадебной церемонии Нижинский выглядел элегантно и дорого. Давно канули в прошлое дни, когда он, путешествуя впервые в Европу, вез в поезде жареную пулярку, выброшенную впопыхах в окно, дабы не осрамиться перед les gens de l’art.[82]
«Бо́льшую часть дня он проводил в театре, одетый в тренировочный костюм. Эта одежда была единственной роскошью, которую он себе позволял. Рубашки для танца ему шил модный парижский и лондонский портной-рубашечник Тремлетт по специальной выкройке из очаровательного нежного крепдешина пастельных тонов. У него были сотни пар танцевальных туфель. Во время одной из своих поездок по Парижу в автомобиле он обнаружил в маленьком магазинчике на улице Комартен какие-то странные замшевые сандалии, украшенные тесьмой, купил их и носил во время репетиций, когда не танцевал. С этого началась популярность сандалий из Довиля, ставшими сверхмодными… Но в уличной одежде[83] он выглядел довольно скованно[84]: она не подходила к его очень пропорционально[85] сложенному телу. У него были широкие плечи и тонкая талия – шестьдесят три сантиметра, не больше, чем у Венеры Милосской. Было решено, что заказ на его костюмы будет отдан Дэвису, знаменитому лондонскому портному, обшивавшему принца Уэльского». В костюме от Дэвиса Нижинский предстал и в роли шафера.
После церемонии состоялся небольшой прием с шампанским в посольстве. Романова удивило, что посол граф Бенкендорф[86] с трудом изъяснялся на русском. Письменной русской речью не владел вовсе[87], в связи с чем единственный из всех послов по особому разрешению императора отправлял свои отчеты на французском языке. Николай II относился к Александру Константиновичу с уважением и доверием, к чести Бенкендорфа, оправданными.
Он производил впечатление качественно образованного и степенного архетипического аристократа консервативных времен контрреформатора Победоносцева[88]: взвешенные суждения, неспешная речь, старательный подбор слов… И удивительно гармонично вписывался в английские уклад и культуру, даже внешне напоминая британца.
Когда правительство жестоко подавило студенческие беспорядки в России, Бенкендорф заметил: «…быть в России университетам или нет – решать правительству, но раз уж оно согласилось, что университеты нужны, нельзя обращаться со студентами как с дикими зверями»[89]. Для Романова это знание о Бенкендорфе говорило о последнем куда больше, чем то, что тот не мог писать на языке своей страны.
«Министр иностранных дел Великобритании сэр Э. Грей[90] поддерживал склонность Бенкендорфа находиться в оппозиции к собственному правительству, расхваливая его за поведение, которого не потерпел бы в британском дипломате»[91]. В одном из писем Бенкендорф хвастал жене: «Грей сказал, что, какова бы ни была позиция русского или британского правительства, у меня всегда есть своя собственная: «Он стоит на своем и обычно выходит победителем. Это действительно независимый посол».
