С вокзала до своих отелей часть труппы взяла запряженные лошадьми кэбы, а часть отправилась на английских моторах с шоферами, державшимися одновременно приветливо и с величайшим достоинством.

«Перемена скоростей производилась без шума, не то что во Франции; тысячи машин двигались, держась не правой, а левой стороны, без гудков; толпы людей шли молча. Автобусы при остановках не скрипели тормозами на всю улицу, как на парижских бульварах, и, кажется, даже собаки не лаяли. И это отсутствие городского шума, это движение, регулируемое одними знаками великана-полисмена, производили величественное впечатление. Каменные громады домов тоже казались безмолвными, а люди – безразличными ко всему, что их лично не касалось. Французы из одной уже вежливости спросят вас при встрече о здоровье, а если хорошо с вами знакомы, поинтересуются, с кем вас вчера встретили; между тем как англичане вообще не имеют обыкновения задавать вопросы при встречах.

…В первоклассной гостинице без лишних слов вносится багаж, без скрипа открываются двери, плавно поднимается лифт, и даже ванна наполняется бесшумно…»[64].

Через несколько недель после начала сезона в Лондоне, 15[65] июля, Бронислава Нижинская выходила замуж за Александра Кочетовского – артиста Большого театра.

Броня производила впечатление сильной, цельной натуры, обладавшей ясным умом, при том оставаясь скромной и неискушенной девушкой. Красота в семье Нижинских досталась брату, и в Броне не угадывалось женской прелести. Скорее, чистота, привлекающая порою сильнее красоты. Да и на особом счету родственницы главной звезды «Русского балета» она не состояла – не жила в отелях, где останавливались Дягилев и Нижинский, в то время редко приобретала дорогую одежду. Хотя образ простушки был несколько обманчивым. Броня с пеленок осваивала актерское мастерство, умела быстро перевоплощаться из амбициозной восходящей звезды в «трепетную лань».

До свадьбы с Кочетовским, уже принимая его ухаживания, Броня неожиданно и некстати для себя самой влюбилась в Шаляпина, оказавшего ей знаки внимания, впрочем, платонические, не считая дежурных поцелуев в кулисах. Да и как было в Шаляпина не влюбиться? Возможно, Броня испытала больше, чем романтическую привязанность к красавцу с божественным голосом. Ее молодость и обстоятельства не позволили чувству развиться и остались в сердце не знавшей еще близости с мужчинами Брони яркой вспышкой неземной любви.

Нижинский запретил сестре встречаться с мэтром по той же причине, по какой Марию предостерегал Романов.

Во-первых, Шаляпин с 1898 года был женат на итальянской балерине Иоле Торнаги, подарившей ему шестерых детей. Во-вторых, имея официальный брак, несколько лет жил семьей с весьма колоритной детной вдовою Марией Петцольд. И к 1912 году обзавелся с нею еще двумя дочерями. Между семьями пролегало семьсот верст: Иола томилась в Москве, Мария купалась в любви в Петербурге. А в-третьих, гений нуждался в музах и не пренебрегал вдохновением, правда, обычно безобидным, легким и недолгим, как цветение восточного мака.[66]

И все же забыть Шаляпина Броня не смогла. Болезненно терзалась, прежде чем все же решилась на брак с Кочетовским, проявившим недюжинную настойчивость. Да и совесть мучила. По той же неопытности сочла нежность к Шаляпину изменой Кочетовскому.

Не обладая внешними достоинствами, делающими женщину «лакомой штучкой» для мужчин, после успеха в 1909 году Нижинского Броня обратила на себя их внимание. В первую голову – артистов балета. К 1912 году слава Нижинского и, следовательно, всего предприятия и его танцоров достигла апогея. Не таилось ли в притязаниях Кочетовского расчета? Как в свое время ловкая балерина Мария Горшкова[67] пленила юного Вацлава с прицелом на pas de deux. Однако свадьба Нижинской и Кочетовского была решена.[68]

Как раз за день до венчания Романов прибыл в Лондон. Дягилев пригласил его как личного гостя и в церковь, и далее – в посольство и на частный ужин.

Романов заселился в Savoy, где из компании «Русского балета» остановились только Дягилев, Нижинский и Мария с Алей. Артисты, само собой, решили, что, несмотря на отговорки, Мария была близка с Романовым, иначе как мог тот оплачивать неприличные счета за ее пребывание на гастролях и проживание в одном из самых дорогих отелей Лондона.

Пока Мария принимала ванну, Романов побеседовал с Алей и предупредил, что будет ждать Марию в вестибюле, чтобы ехать в церковь. «Мадам в добром духе», – шепнула Аля торопливо перед его уходом, и Романов заметил, как радостно сияют ее васильковые глаза.

Уже в дверях номера спохватился и извлек из кармана френча гостиничный конверт и протянул Але. Сильно потея, сказал, что вложил немного фунтов стерлингов на каждодневные расходы женщин.

– Совершенно забыл, что вы уехали в Лондон без наличных, – скомканно и приглушенно говорил он, краснея. – Это было непростительно. Единственное, ради бога, пока не говорите мадам. Скажу позже сам. Иначе… Впрочем, нет. Просто не говорите…

– Не волнуйтесь! Сделаю все, как велит мистер. Смотрите тут, тут, там, а тут не дам, – похлопала себя Аля конвертом по всем значимым местам, озорно улыбнулась и проворно сунула его за пазуху.

Смущенный Романов быстро вышел из комнаты, промокая платком испарину.

В вестибюле встретился с Дягилевым. Тот пребывал в прекрасном настроении и сообщил, что в четверг состоится ужин у леди Рипон в бывшем особняке Голсуорси[69] Кумб-Корт, и в субботу у нее же – грандиозный прием. На садовую вечеринку, вероятнее всего, пожалуют не только интересные и важные гости, но и королева-мать Александра. Дягилев по-свойски коснулся плеча Романова и подчеркнул, что, само собой, он и Мария приглашены на оба мероприятия.

Потом весело добавил, что Феликс Юсупов нынче в Лондоне и непременно придет в обоих случаях к Рипон и подсыплет «перчинки». Романов усмехнулся, вспоминая не без стыда последнюю встречу с Юсуповым год назад в ресторане «Медведь» и затем ночь у цыган в Новой Деревне[70].

При первой встрече Романову Дягилев не понравился, но со временем он проникся к импресарио расположением. Напротив, Игнатьеву[71] Романов изначально симпатизировал, но позже уютное чувство стало вязнуть в киселе ядовитой критики атташе почти всякого знакомца, в особенности если тот принадлежал к русской знати, не говоря уже о правящей династии.

На венчание пришли самые близкие члены труппы: Карсавина, Больм, Пильц, Кякшт и еще несколько артистов, Бакст, режиссер Григорьев с женою – балериной Верой Чернышевой – и «дядя Вася» (он же Василий Зуйков) – в качестве денщика Дягилева и соглядатая Нижинского. Анатолия Бурмана[72] Броня не пригласила, считая его ответственным за походы Вацлава в Петербурге к «жрицам ночи»[73].

После одного из «визитов» брат заболел неприятным, хоть и не фатальным недугом и продолжительно лечился, в чем ему помог близкий друг семьи князь Павел Львов[74]. И все же Броня не могла не догадываться, что Вацлав набирался опыта взрослой жизни и без руководства одноклассника.

У нее затаилась более глубокая обида на Бурмана, о коей она открыто не могла говорить и о коей, возможно, не желала думать по совершенно иной причине.

Броня, да и Элеонора, боготворили Львова. Его появление в жизни Нижинского окутывала тайна. Ходили слухи, домыслы, но доподлинно о том, каким образом состоялось судьбоносное знакомство, никто определенно не знал. Вернее, то, почему и для чего оно вдруг состоялось…