Выйдя из машины и растянув затекшие спины, они принялись раскладывать снасти. Леонид Юрьевич занял свою «коронную» точку на старом полуразвалившемся мостке, Наум развернул складной стульчик на берегу, а Артем, с юношеским азартом, забросил спиннинг в самую гущу кувшинок.

Солнце поднималось выше, разгоняя утреннюю дымку. На воде расходились круги от плескающейся рыбы, а в воздухе стоял терпкий запах воды, тины и свежести. Никто не говорил ни слова. Только тихий всплеск воды, да скрип катушки нарушали благоговейную тишину.

Наум, глядя на спину отца, неподвижно застывшего с удочкой, и на сосредоточенный профиль сына, чувствовал глубочайшее, почти физическое удовлетворение. Вот оно. Не геройство, не подвиг. А просто жизнь. Прочная, надежная, выстроенная своими руками. И в этой простоте было больше силы, чем во всех спасенных им когда-то жизнях. Потому что это была его собственная жизнь. И жизнь его сына. И это было главное.

Кухня была залита мягким светом подвесной лампы, выхватывающим из полумрака две фигуры, две судьбы. Лиза сидела, сгорбившись над своим бокалом, и казалось, что вся ее тональность – от потрепанной домашней футболки до взгляда, устремленного в винную амальгаму на дне, – кричала об одном: конец. Конец любви, конец браку, конец иллюзиям.

Люся, напротив, восседала с королевской осанкой, делая аккуратные, маленькие глоточки красного. Ее маникюр – безупречный лак «шарлах» – контрастировал с простым стеклом. На тарелке перед ней лежали кусочки дорогого сыра с плесенью, которые она с изящным, почти ритуальным видом обмакивала в густой, янтарный мед.

– Вот, – произнесла Люся, откусив кончик сыра и ставя бокал на стол с тихим, но весомым стуком. – Говорила я тебе. Ничего из вашей «любви» с Кириллом не выйдет. Говорила же.

Лиза лишь глубже втянула голову в плечи, словно пытаясь спрятаться.

– Люсь, не надо сейчас… – попыталась она возразить, но голос ее был слабым, безжизненным.

– А когда надо? – Люся не позволила ей закончить. Ее слова падали, как отточенные лезвия, приправленные сладостью меда. – Когда он в следующий раз придет пьяный и начнет тебя пинать? Или когда снова «заблудится» на трое суток в «командировке» с какой-нибудь Людкой из соседнего отдела? Нет, Лизка, надо сейчас. Я же видела, во что ты превращалась. Из веселой, яркой девочки – в затюканную тень. А ты все молчала. Все прощала. «Он же любит, у него просто работа тяжелая, он ошибается, но он хороший». Боже, да я уже наизусть выучила этот бред!

Она с силой ткнула кусочком сыра в мед, словно это было сердце ненавистного Кирилла.

– Мало того, что шлялся, так еще и рукоприкладством занимался! А ты… ты все помалкивала. И прощала. Словно прощение – это индульгенция, которую ты ему выдаешь за каждый новый косяк. Смотри на меня.

Лиза медленно подняла глаза. В них стояли слезы.

– Ты думаешь, он из-за этого стал лучше? Добрее? Нет. Он понял только одно: ему все сойдет. Все. Терпение твое безгранично. А знаешь, почему оно было безграничным? Потому что ты сама в себя не верила. Думала, что он – это твой потолок. Что другой такой любви не будет. Так вот, новости, подруга: это не любовь была. Это – зависимость. Ты была зависима от его скандалов, от его унижений, от этих жалких крох внимания, которые он тебе бросал после очередного «прости».

Люся отпила вина, ее взгляд был жестким, но не злым. В нем была боль за подругу и праведный гнев.

– А теперь все кончено. И слава богу, что все это кончилось так быстро. И твое семимесячное замужество и развод. Этот развод – не поражение, Лизка. Это – победа. Твое личное спецподразделение вырвало тебя из этого ада. Так что выпей свое вино. Выпей за свою свободу. И поклянись себе, что больше никогда, слышишь, никогда не позволишь ни одному мудаку относиться к тебе, как к тряпке.

Лиза смотрела на нее, и понемногу слезы в ее глазах стали высыхать, уступая место чему-то новому – горькому, но твердому осознанию. Она взяла свой бокал.

– За свободу, – прошептала она и залпом осушила бокал.

Люся была тем типом человека, которого не брали ни жизненные передряги, ни чужие проблемы. Ее оптимизм был не просто чертой характера – это была стихия, заразительная и не знающая границ. Она могла найти повод для смеха в тонущем корабле и зажечь огонек надежды в самом выгоревшем взгляде. И сейчас, видя, как Лиза медленно, но верно тонет в трясине собственной жалости к себе, Люся включила свой внутренний реактивный двигатель. Она решительно подлила вина в оба бокала, хлопнув бутылкой по столу с таким видом, будто только что подписала важнейший указ.

– Так, стоп! Стоп, стоп, стоп! – ее голос звенел, перекрывая тихие всхлипы Лизы. – Хватит этого нытья. Давай-ка включим мозги и логику, которую ты успешно отключала все это время. Ты – умница. Ты – красавица. Ты, между прочим, всегда зарабатывала больше своего бывшего альфонца-козла! Он на твои деньги, извини, ночные клубы и духи любовницам оплачивал! А ты сидела тут и верила в его «гениальные бизнес-проекты», которые прогорали один за другим.

Лиза посмотрела на нее широко раскрытыми глазами. Горькая правда, которую она сама от себя скрывала, прозвучала так громко и неоспоримо, что стало даже смешно.

– Но теперь, – Люся подняла свой бокал, и ее глаза сверкали, – теперь в твоей квартире живет Свобода. И я, как ее официальный представитель, беру тебя в работу. План действий, слушай сюда! Пункт первый: сегодня мы напиваемся в стельку. Я остаюсь ночевать. Пункт второй: завтра, с похмелья, которое мы будем лечить рассолом и с абсолютной уверенностью, мы идем заниматься твоей внешностью. Новые волосы, макияж, маникюр. Все, чтобы ты посмотрела в зеркало и увидела не его жертву, а ту самую красотку, которой ты и являешься. Пункт третий: тотальный разбор гардероба. Все эти застиранные халаты и растянутые свитера – в мусорку. Покупаем платья, от которых у мужиков челюсти на пол падают. Все ясно?

Лиза, уже поддавшаяся магнетизму подруги, кивнула, и на ее лице впервые за вечер появилось подобие улыбки.

– Ясно, генерал.

Выпив еще вина, они перешли от слез к хохоту. Вспоминали смешные истории из студенчества, передразнивали Кирилла, строили невероятные планы. К полуночи, уже изрядно выпившие, они вальяжно развалились на Лизкиной кровати, не в силах даже дойти до гостиной, чтобы уложить Люсю на диван.

И вот тут, в этом пьяном и счастливом угаре, Люся, перевалившись на бок и тыча пальцем в Лизу, произнесла с мокрыми от слез смеха глазами:

– А вот и пункт четвертый… Самый главный! Клянись! Клянись мне прямо сейчас, Лизка… что мы… мы поедем в отпу-о-ой! Обязательно! Хотя бы на недельку!

Лиза хохотала, пытаясь оттолкнуть ее палец.

– Куда? Зачем?

– Чтобы… чтобы погреть свои красивые бока под южным солнышком! – с пафосом провозгласила Люся. – Чтобы пить коктейли с зонтиками! И чтобы завести… вот именно! Курортные романчики! Никаких обязательств! Только флирт, комплименты и поцелуи под шум прибоя! Клянись!

И Лиза, захлебываясь смехом, подняла вверх руку, как пионер.

– Клянусь! Едем! На море! За романчиками!

– Ура-а-а! – прокричала Люся и повалилась на подушку. – Вот теперь… теперь все будет хорошо. Спокойной ночи, моя разведенная и самая красивая подруга.

И засыпая под уютное мурлыканье пьяного дыхания рядом, Лиза впервые за долгие месяцы почувствовала не тяжесть одиночества, а легкое, пьяное, но такое сладкое предвкушение новой жизни. Жизни, в которой есть место солнцу, смеху и подруге, которая не даст упасть.

Утро было безжалостным. Солнечный луч, нагло пробивавшийся сквозь щель в шторах, резал глаза, как стекло. В воздухе стоял сладковато-кислый запах вчерашнего вина и печали. На столе, как трофеи проигранной битвы, красовались две пустые бутылки.

Лиза первой открыла глаза и тут же застонала, схватившись за голову. Мир раскачивался с неприятной амплитудой. Рядом донесся ответный, более громкий стон.