Улицу оглашает душераздирающий крик. Амара в ужасе подбегает к двери, вообразив, что убивают кого-то из ее подруг, но Трасо выглядит совершенно спокойным.

— Это всего лишь новая девчонка, — пожимает плечами он.

Протиснувшись мимо него в коридор, она сталкивается со сбившимися в кучку Викторией, Дидоной и Крессой.

— Это Британника, — с мокрым от слез лицом говорит Кресса. — Мне невыносимо это слушать.

— Что с ней делают? Что происходит?

— Ничего! — раздраженно отвечает Виктория. — Ничего такого, чего не приходилось бы сносить каждой из нас. Она просто бесноватая!

Британника истошно кричит на своем языке и зовет Крессу. Хотя никто из них не понимает ее слов, они знают: это мольбы о помощи. Виктория хватает Крессу за руку, чтобы та не бросилась в ее кубикулу.

— Нельзя, — говорит она. — Что ты можешь сделать? По-твоему, ты велишь им прекратить и Феликс вернет им деньги?

Дидона разражается слезами.

— Не можем же мы просто ее бросить. Их ведь там двое!

— Двое мужчин? — ужасается Амара.

— Она слишком сильно сопротивлялась, — говорит Виктория, отводя глаза. — Второй вошел, чтобы ее удержать.

Амара в отчаянии переводит взгляд с Дидоны на Крессу. Она не может поверить, что никто из них не придет на помощь Британнике и они так и будут стоять сложа руки, пока она страдает. Дикие, пронзительные крики новенькой надрывают ей сердце, ведь когда-то она и сама была на ее месте. Она с потрясением понимает, что никогда не кричала, всегда терпела муки молча, и прижимает ладони к ушам, чтобы заглушить эти ужасные отчаянные вопли.

— Когда же она наконец заткнется? — внезапно теряет терпение Виктория. — Неужели непонятно, что, отбиваясь, она только приводит мужчин в бешенство, а срывать зло они будут на всех нас! Глупая сука!

— Они ее мучают! — в смятении огрызается на нее Кресса. — Это им надо остановиться, а не ей!

Крики Британники сменяются рыданиями.

— Похоже, все почти позади, — вполголоса говорит Виктория, не желая спорить с Крессой. — Она всегда отбивается до последнего. Значит, они уже закончили. Скоро она успокоится.

Занавеска отодвигается, и в коридоре появляются двое мужчин. Девушки непроизвольно жмутся к стене. Один из мужчин бросает на них презрительный взгляд и сплевывает на пол. Оба развязной походкой удаляются. Кресса оставляет подруг и спешит в бывшую кубикулу Амары. Британника не издает ни звука. Теперь девушки слышат лишь, как плачет Кресса.

В лупанарий входит еще один мужчина. Амара узнает его по силуэту и походке. Это Менандр.

От потрясения кровь приливает к ее сердцу. Она, потеряв дар речи, смотрит на него.

— Я пришел увидеть тебя. Трасо сказал, что ты свободна.

Менандр стоит на том самом месте, куда плюнул мучитель Британники. Амара обреченно чувствует, что лишилась последней невинности.

Она без единого слова проходит в кубикулу Дидоны, почти не дожидаясь Менандра. Задернув за ними занавеску, она продолжает сжимать ее в пальцах, стоя спиной к комнате. Ей невыносимо видеть его прекрасное лицо.

— Чего ты хочешь?

— Тимарета…

— Какие услуги ты предпочитаешь?

— Услуги?

— Да, ты ведь потратился на визит сюда. — Она резко разворачивается к нему, вне себя от гнева и горя. — За какими услугами ты пришел? За какой секс ты заплатил?

— Я платил не за это.

— Тогда зачем ты здесь?

— Чтобы увидеть тебя. Чтобы с тобой поговорить.

— Ты хотел поговорить здесь? — Амара в истерике повышает голос.

Даже из-за закрытой занавески слышно, как Кресса плачет, Бероника за стеной обслуживает клиента, а Виктория ругается с Трасо, крича, чтобы он не впускал в бордель буйных посетителей.

— Куда еще нам идти?

Его лицо исполнено тихой грусти, и у Амары не остается ни малейших сомнений, что он говорит правду. Облегчение приносит не меньше боли, чем недавнее страшное потрясение. Она подходит к Менандру и, обняв его за шею, прижимается щекой к его щеке.

— Ты заплатил, чтобы со мной поговорить.

— Я не хотел ждать до декабря, — говорит он, стиснув ее в объятиях. — Я давно копил на это. Рустик не против, чтобы его рабы развлекались. По его мнению, это делает нас послушнее.

— Нельзя так просто швыряться деньгами! — говорит она. — Тебе они нужны. Ты должен беречь каждую монету.

— Я должен был тебя увидеть.

Она вспоминает, сколько глупостей и лжи наговорила Руфусу о любви.

— Мне нечего тебе дать. У меня ничего нет. — Она обводит руками пустую кубикулу. — Я себе не принадлежу. Я не владею даже собственным телом, собственной жизнью.

— Я тоже.

— Что же тогда мы делаем? — Она садится на кровать. — Чем нам помогут пустые разговоры?

— Я знаю, что тебе одиноко, — произносит он, садясь возле нее. — Мне тоже. Но я не чувствую одиночества рядом с тобой.

— После наших встреч мне еще больнее, — говорит она, положив голову ему на плечо и снова позволив себя обнять.

— Это потому, что ты вспоминаешь о доме и обо всем, что мы потеряли.

— Не только поэтому, — возражает она. — Знаешь ли ты, со сколькими мужчинами я была близка? Я никого из них не хотела, но это все равно произошло, отныне это моя жизнь, и я должна с ней смириться. А теперь я вижу тебя, единственного мужчину, которого когда-либо по-настоящему хотела, и, хотя мы здесь вдвоем, ничто нам не мешает, и ты даже заплатил моему проклятому сутенеру… Я просто не могу. Только не в этом месте. Я не могу.

— Знаю, — говорит он. — Я не прошу тебя об этом. Не здесь. — Он наклоняется и целует ее в висок. — Но душой мы можем принадлежать многим местам. Разве ты никогда не представляла себя в другом месте?

Амаре вспоминается сад Плиния, запах жасмина и плеск фонтана.

— Представляла, — говорит она.

Менандр садится спиной к стене и обнимает ее сзади.

— Иногда по ночам, когда я сплю на полу в каморке над лавкой, — говорит он, — я воображаю себя в Афинах. Я представляю, как вечером возвращаюсь в свой старый дом, в лавку, принадлежавшую моему отцу. Но там меня ждут не родители и не сестры, а ты. Я вижу тебя в прихожей, хотя ты никогда там не была, и мы можем говорить сколько душе угодно.

— Я тоже иногда представляю тебя в Афидне, — признается она. — Но чаще всего я мечтаю, чтобы мы с тобой оказались совсем в другом месте, где никогда прежде не бывали.

Амара умолкает. Что она, в сущности, может ему сказать? Что, целуясь с Руфусом, представляла на его месте Менандра? Или что солгала Руфусу, будто ее сердце свободно, потому что не может позволить себе такую роскошь, как чувства?

— Разве это так уж невозможно? — спрашивает Менандр, еще крепче прижимая ее к себе. — Рабам ведь не запрещено жениться. И потом, как знать, однажды Рустик может даровать мне свободу. У него нет наследников, ему некому передать свое дело.

Амара даже не представляет, как отреагировал бы Феликс, вздумай она выйти замуж, и не отваживается сказать Менандру, что каждый бесчестный хозяин испокон веков внушал талантливым подмастерьям надежду на свободу, чтобы те поусерднее трудились. Ей невыносимо разбивать его мечты.

— Будь у меня выбор, я была бы только с тобой, — произносит она.

Они говорят до самого утра, и Амара чувствует, что с каждой минутой ее одиночество все больше отступает. Когда рядом Менандр, даже лупанарий не кажется таким уж адом. Она рассказывает ему о Плинии и о том, каково было на несколько коротких дней обрести свободу, а он описывает, что чувствует в лавке в моменты, когда забывает о своем рабстве и целиком отдается ремеслу.